ЛЕЯ ГОЛЬДБЕРГ

В ПЕРЕВОДАХ МИРИ ЯНИКОВОЙ



Лея Гольдберг. "И уйдешь ты в поля…" Биографический очерк


СТИХИ ЛЕИ ГОЛЬДБЕРГ


СБОРНИК "КОЛЬЦА ДЫМА"

Дым времени

Кольца дыма

Кольца дыма бросают на стену тень,
и летит она к неге штор.
Циферблат глядит на меня весь день, -
не признает меня ни за что.

Удивленно стрелок брови подняв,
спросит он: Это ты? Но позволь,
а не ты ли хотела все поменять
и загрызть вчерашнюю боль?

Но покой, будто кот, погрузился в сны,
он пришел по ошибке и лег,
улыбается тень его со стены,
кольца дыма стремят полет.

Молчащие

1. В сумерках

Дым времени поднялся к потолку
и день, уставший до смерти, без слов
разлегся возле двери на боку,
и дремлет рядом книжечка стихов.

И книге снится, как ее листает,
лаская белизну страниц, рука,
и странный запах меж страниц не тает,
как сказка, что пришла издалека.

Тихонько сотрясает дрожь страницы,
и - тише! - вдруг над книгою возник
от тени лампы - человека лик,
ему его рука над книгой снится...

2. Вечером

Известно мне, что означает "вечер". Скоро
Тоска коснется замирающих сердец,
Настанет час, когда захлопнутся затворы,
что только утром отворятся наконец.

И в щели ставен проползут, пробьются тени,
и возле лампы образуют полукруг,
и с чуть заметными намеками затеют
с моим портретом - тем, что в зеркале - игру.

И будут окна ухмыляться в черной злобе,
и только грустная лампада средь теней
мне посочувствует: "Сейчас заплачут обе,
и та, что в зеркале, и та, что схожа с ней".

* * *

Сейчас писать стихи разрешено.
Кибиток зимних пение в окне.
Из рук тетрадка выпала давно.
И плохо, плохо мне.

Безжалостно предъявит мне стена
все те же тени рук и сигарет.
Она теперь чужая, хоть она
и знает все - что есть и чего нет.

Разрешено улечься и рыдать.
Ни утешать не станут, ни дразнить.
Лишь задрожит на стенах тень опять,
и встрепенется паутины нить.

Вечер

Вечер... Такой же вечер, как сотни, как многие вечера.
Стол и лампа горит.
Отложенный томик стихов открыт.
Границы теней на стенах не различает глаз.

Вечер. Без ожиданий, без слов.
Обнаженная мысль холодна, солидарна она с тишиной.
И она говорит: это было уже не раз, и прошло,
и не раз это будет еще со мной.

Что ответить ей? Свет погасить?
Погрузить ли в ночь сердце мне
и в пылающей скорби его утопить,
что несется на быстром коне
исчезающих снов?
Подчиниться ей, полюбить ее ложь,
помнить вновь и вновь:
эта ночь - такая же ночь, уже сотни таких прошло...

Ты

И это будет и пройдет когда-нибудь,
и сумерки разрежет лампы блик,
твой взгляд отыщет и проложит путь
в ту бездну, в тот ужасный миг.

Давно известны две тропы, что там бегут,
мелодию часов накроет ритм,
она исчезнет возле складки губ
и в холоде моей руки сгорит.

Придет молчанье в страхе, в умиранье,
накроет покрывало темноты
умерший стих, и разочарованье
познаешь ты.

После

Гаснут окна, спят напевы, наконец,
ну а песнь зари еще не началась,
и отбросил свою кисть уже Творец,
акварель с нее на землю пролилась.

Синева небес уходит навсегда,
все бледнеет и сереет, и в душе
что-то все-таки проснется иногда,
хоть душа и знает - незачем уже.

Что ж стою у запертых дверей?
Ночь рассыпалась, как пепел и как пудра.
Выгребай меня и уноси скорей,
будь безжалостным со мною, утро!

* * *

В этот час, когда в зеркале гаснут зарницы небес,
у настенных часов происходит собранье теней,
мне все кажется, будто сестра, рассмеявшись, ушла к себе,
а за стенкою мама склонилась над книгой своей.

Я пишу любовные письма, стихи пишу,
размышляя о том, что он завтра забудет меня,
открываю книги, - ответов не нахожу,
ни одного ответа они не хранят.

Пепельница заполнена пеплом погасших секунд,
ослабевшей рукою я прошлого глажу главу,
и из памяти тысячи листьев осенних текут,
надо лбом побледневшего дня парят наяву.

* * *

Напев в бокале утонул, как будто не был,
облекся вечер в чешую из звезд.
Плывет луна - в глазу большого неба
одна из чистых слез.

Из-за деревьев осень подошла,
час расставания, как дар, подносит ближе.
На языках, которым нет числа,
мою последнюю улыбку ночь опишет.

Не верю во вчерашнее ничто.
А завтрашнее - взгляд твой скрыл.
Вот этот вот растущий тут цветок
вдруг понял, что тебя любил.

Любви искусство знает свой черед,
тумана занавес приник к нему,
и очень темная рука бокал берет,
затем цветка срывает тьму.

В конце концов

Приду в конце концов к земле мечты моей,
и понесет мой шлейф отчаянье покоя,
Мои суда уходят в даль морей,
и белый парус съеден тьмой морскою.

И тот, кто песней был и маяком,
погасшей лампой разочарованья
не озарит во тьме и в ужасе таком
корабль сердца моего на расстоянье.

Осколки боли не собрать руками мне,
не стану я оплакивать потери.
Когда рассвет мне скажет: "все, конец", -
лишь равнодушно улыбнусь, открою двери.

* * *

Ветер склонился над окнами, и в облаках
арфу свою послал в тишину в ночи.
Город затих. Лишь часы на церкви молились пока
Богу глухому, что спал на своей печи.

Бледные дети плакали перед сном и во сне,
кутали головы в мамины шали - те, что черны.
А когда засыпали - картина, что на стене,
понимала, что видят они страшные сны.

Они видели Бога, что вышел из Книги, теперь он вовне,
и стоит на пустой церковной площади, глядя во тьму,
и часы, высоко над городом, там, на стене,
рассмеялись над Ним и язык показали Ему.

* * *

В кафе я увидала Бога. Он,
открылся в дыме сигарет, как в облаках.
Он был беспомощен и удручен,
и мне кивнул: ты можешь жить пока!

Он не был на любимого похож,
он был несчастней, ближе для меня.
Как тень от света звезд прозрачна сплошь, -
так Он Свой мир не заполнял.

К рассвету бледному, что розовел едва,
как для предсмертной исповеди, Он
спустился вниз, чтоб ноги целовать,
чтобы услышать он людей, что Он прощен.

Есть многие, как я

Есть многие, как я

Кто-то пишет стихи, кто-то телом торгует,
кто-то лечится в Давосе - много таких,
много нас, одиноких, тех, кто тоскует,
жадно пьющих чашу тоски.

Все мы знаем, что утром увядшим осенним
улетит и растает для нас поцелуя мечта.
С нами нету ребенка, загадкой в глазах матерей - теплота.
И за дверью нас ждут опустевшие стены,
холод, тьма, пустота.

Для одной - продавать свое тело, или же душу,
для другой - в больнице в Давосе смерть отыскать,
как же чаша огромна, и как же напиток в ней душит,
от любви к этой жизни, к ее одиночеству - не убежать.

* * *

Некрасивая женщина двадцати двух лет,
как прозрачный месяц среди светил,
как свеча, что погасла на субботнем столе,
и всегда над бездной тебе идти.

В твоем смехе тоска нашла себе кров,
как мольба о дожде - в твоем сердце сны,
в ожидании восхищенных слов,
что не будут завтра произнесены.

Есть и тот, кто стучится ночами в дверь,
а наутро - лед на его следах.
Раной губ ты целуешь их, ты теперь
и не молишься, чтоб он вернулся сюда.

* * *

Не поверит, что я никого не люблю, и уйдет,
оскорбившись, не успев ничего понять.
И тогда подойду к окну, буду долго смотреть вперед
и остаток боли своей провожать.

Ведь они, не оглянувшись, ушли вдвоем,
и с тех пор я не видела их во сне,
и не верила, что в ритме боли, в отчаянии ее
будет сердце биться во мне.

Но когда я буду одна - и нет никого,
сердце пустое мое начнет трепетать,
и тогда искусаю бескровные губы я - для того,
чтобы их назад не позвать.

Опять...

Одна осталась девушка опять,
и лампе медленно свой свет терять,
уходят искры из жемчужных бус,
и волшебству в них больше не сиять.

И маковые лепестки шуршат,
и каждый обнимает черный шарф,
и в зеркале темно, и слышно ей:
заходит ночь, и приглушает шаг.

Ей ведомо: здесь нынче кто-то был,
ковер следы доныне сохранил,
и шепчут имя до сих пор часы,
но он ушел, и след его простыл.

Мать

Она видела:
дети смеялись во сне,
будто бабочку вместе ловили одну.
До полуночи будет сидеть она здесь без сна,
будет думать о смехе, увидит бабочку, крыльев ее белизну.
А она не смеется во сне...
За дверьми - их завтрашний день увидит она.
Утро вспомнит, что розовым день для детей должен стать,
и поэтому розовый луч проберется во все места,
и окрасит стакан молока, и ляжет на дне,
и тогда вспомнит мать, что дети смеялись во сне.

Он появится после полуночи. Он устал,
встанет рядом погасшей свечей, печален и пуст.
"Ты прости, если сможешь", - промолвят уста.
И тогда лишь поднимет он взор до спокойных уст,
удивится: "Уста твои так безмятежны, нет?
это ведь оттого, что дети смеялись во сне?"

К портрету матери

Так спокоен портрет твой. Ведь ты другая.
Тем, что ты моя мать - смущена и горда.
Через слезы улыбка в глазах проступает,
и "кто он?" - ты не спросишь меня никогда.

Не сердилась, когда я к тебе прибегала
день за днем, чтоб потребовать: «дай!»
Лишь за то, что я — это я, — ты давала
все, о чем я просила, всегда.

Ты ведь лучше меня помнишь этот кромешный
ужас лет моих детских, ты знаешь уже:
вот придет повзрослевшая дочь, и, конечно,
принесет лишь печаль в душе.

Не спрошу я, придя, о годах прошедших,
на плече не стану рыдать,
только знай — был дороже тебя мне ушедший,
и «кто он?» — ты не спросишь опять.

Ворон

Вот состарился день понемногу, и нету писем,
и поэтому буду на дождь и на слякоть смотреть в окно.
Одинокий ворон сидит на антенне, горд, независим.
Он как я - утомлен, и не любит тебя давно.

Он такой же как я, в своей черноте, ироничный, трезвый,
высоко над людьми, далеко от сиянья звезд.
Ждет его в гнезде, что висит на вершине облезлой,
ненавистный гость - молчание осени, полное слез.

Что шептал ему мир шаловливый весенним утром,
что ему, птенцу желтоклювому, пела весна?
Знает сердце его, что стало холодным и мудрым:
всех тех, кто не любит - не вспоминай!

Дороги осени

Дороги осени

Дороги осени в окне.
И если б был чужой ты им и мне...
Такие небеса сейчас, - шаги легки,
как тень листвы в теченье вод реки.
За снами листопада ветер рыщет,
а память - точно так же сердце ищет.
Ведь только ты один той песни помнишь имя,
и лишь во мне слова немые с ароматами своими.
Пред ними предстают осенних дней кристаллы,
как зеркало часы своею бездной отразит,
что в синь плывут, и время их прозрачно, не настало,
как осени дороги в белоснежность зим.

Pieta

Снова листопада кровью
раны устланы земли.
Снова руки тянут кроны
в небосвод слепой вдали.

Небо плачет до заката
над землей, умершей вновь,
как Мадонна над распятым,
наклоняется оно.

Pieta - леса стенают,
Pieta - им осень вслед.
Дверь молчанье раскрывает
в Божье царство на земле.

Как Иуды у дороги, -
слышен ветра плач и вой,
он обнимет друга ноги,
чтоб простил мертвец его.

Мадонны на перекрестках

Давно привыкла ждать и просто жить,
и вспоминать о счастье без печали,
как деревянные мадонны, что стояли
на перекрестках осени в тиши.

Молчанья их оковывали путы,
нет воскрешенья - ведали вполне,
и не смахнет никто им слезы в тишине,
на этом вот осеннем перепутье.

Не целовать им больше ноги те.
Они слыхали смех ребенка в Назарете,
теперь же видели они, как на кресте
чужое имя прошептали губы эти.

Но вспоминать о счастье без печали
они привыкли, лишь молчать и ждать.
Я - как мадонны те, что там стояли
на перекрестках осени тогда.

Молящаяся крестьянка

На лбу платка цветная пестрота,
в больших руках тяжелые корзины,
две горьких складки пролегли у рта,
и статуя пред нею Магдалины.

И деревянной статуе она,
истрепанной ветрами, обветшалой,
упрямо шепчет: "Если я грешна,
простят меня, как и тебя, пожалуй".

И по покою ног невинных тех
и честности, пред коей все сдается,
так всем понятно - в этой простоте
они чисты, - все те, кто в наготе
своей встают пред небом, что смеется...

Прогулка в окрестностях деревни

1.

Все телеги полны зерном,
и в лугах пасутся стада.
К небесам, охваченным сном,
распахнула осень врата.

Будто кто-то прочел наизусть
стих Есенина налитой,
и была разлита в нем грусть,
словно солнца сок золотой.

Ветви полны птичьей возни,
в них разыграна шумная пьеса,
а тропинка мечтала в дождливые дни,
как по ней пройдет поэтесса.

2.

Обращают лица ко мне с телеги крестьяне,
пастушку молодому я буду сниться всю эту ночь,
в его синих глазах - удивление и сиянье,
и его загорелые руки свирель отложили прочь.

Через много лет вы услышите здесь легенду
о той женщине, что прошла, не зная, куда,
записала что-то в книжку свою незаметно
и стояла у лебединого тут пруда,

и смеялась дереву, так, как смеются любимым,
и шептала неслышно (видимо, что-то свое),
и осенний лист, что спустился медленно с ивы,
покружившись, лег меж страниц прямо в книгу ее.

Другая

Другая

Он обидел меня и ушел, и теперь
и не важно ему, что будет со мною,
ведь решил он в сердце: назавтра дверь
он другой раскроет.

Я видала ее, я видала не раз
посреди танцевального зала,
как в победном взгляде веселых глаз
пустота сквозь улыбку сияла.

Искривленный рот в глубине зеркал,
борозду на лбу не скрывает локон...
Нынче ясно мне, почему сказал:
"Мне с тобою плохо".

Двое на улице

Улица под ногами, как лента,
на ней фонарей золотая цепь,
плачет на небе месяц бледный,
ветер слезы сотрет на его лице.

Трепещут звезды в смертной истоме,
окна мертвы, а в этом окне
плачет ребенок, вот в этом доме,
и имя твое произносит во сне.

В глазах улыбка горькая тает,
ты тщишься погасить ее свет,
я знаю, что ты о другой мечтаешь,
рука в руке, но тепла в ней нет.

Напрасны слова, что ты скажешь вдогонку.
Зачем провожаешь меня, не пойму.
Сейчас я пойду и скажу ребенку,
что ты не вернешься к нему.

* * *

Поцелуешь мне руку, уйдешь. Знала я, знал и ты,
что закончится все, как стихи, и как песня, растает.
Ароматы любви сохраняет лишь сумерек дым,
аромат твоих губ в складках платья уже исчезает.

Я когда-нибудь буду страницы печально листать,
как браслеты, надену мгновенья любви осторожно,
и любые слова, которым стихами не стать,
различу я в мелодии, что записать невозможно.

Только ты, что был в яви, и ты, что был только во сне,
отдалишься без грусти, пройдешь, не запомнишь, растаешь,
и разбитое сердце твое вдруг привидится мне,
и увижу, как сердце под ноги другой ты бросаешь.

Под утро

Если ты сейчас такой же усталый
и как я, ничего не забыл до сих пор,
то к отчаянью утра, того, что настало,
обрати прощающий взор.

Уже улица фонари презирает
и, замерзшая, в свете их предстает,
молчаливый час с ресниц ей стирает
память звезд, целовавших ее.

В небесах стеклянных в туманной думе
ухмыляется выстроенный на песке
целый мир, будто сон этой ночью умер,
не успев сознаться в грехе.

Что осталось мне? О сопернице память
и тепло твоих слов, что шептал ты не мне?
Бледным утром отчаянный взор мой станет
всепрощающим, мирным вполне.

Она

Она тиха, как луч, скользящий по воде,
она легка, как свет весны, что реку дразнит.
Она поет, благословляя каждый день,
а мой мотив звучит лишь раз в году на праздник.

И будет праздник сердцу моему:
он для меня зажжет, возможно, свечи, -
но к ней вернется, позабыв мою тюрьму,
и будет горечь изливать ей целый вечер.

Я утешать умею, как она,
прощать умею и не ждать ответа.
И все ж ее покой и тишина
мне показали, что за ней - победа.

* * *

Юноша праздничным был и суровым,
и я знала - он ее ждет,
его сердце - камень в праще - готово
запущенным быть в полет.

На губах его ожидания трепет
и улыбка к другой летит,
и глаза говорят: ты сегодня третья,
ты лишняя здесь, уходи.

Даже если усмешка скривит уста, -
скрипнет дверь - и ее не станет,
и тогда исчезнет его немота
и умрет, пронзенная сталью.

И с победой в лицо поглядит она снова,
он заплачет, он запоет,
его сердце - камень в праще - готово
к ней в ладони направить полет.

Белые дни

Белые дни

Эти белые дни так длинны - будто солнца лучи.
Велико одиночество, будто большой водоем.
В небо смотрит окно, и широкое небо молчит.
И мосты перекинуты между вчерашним и завтрашним днем.

Мое сердце привыкло ко мне и умерило пыл,
примирилось и стало удары спокойно считать,
как младенец, что песню поет себе, глазки закрыл,
потому что уснула и петь перестала усталая мать.

Как легко мне идти, мои белые дни, на неслышный ваш зов!
Научились смеяться глаза, не прося ни о чем,
и давно перестали подталкивать стрелки часов.
Велики и прекрасны мосты меж вчерашним и завтрашним днем.

* * *

Этот запах весеннего ливня, встающий с камней тротуара,
утонувшая в ярком сверканье стакана звезда,
эта песнь фонарей, эта сказка под звуки гитары -
я запомнила их навсегда.

Но не знаю совсем, был ли твой это взгляд, в самом деле,
что зажег эти искры в крови,
и не знаю, действительно шла я - с тобой ли, к тебе ли
переулком, немым от любви?

Это было весной, в каждой почке был смех сокровенный,
кровь смешалась с вином золотым,
и о каждом прохожем, что взор поднимал вожделенный,
я считала, что он - это ты.

Он ждет меня

...И меня он ожидает иногда.
Осень вешает тогда алмазы в чаще,
в его окна бросит листья темнота,
каждый час - корабль, по воде скользящий.

Вспомнит вдруг полет моих шагов,
россыпь смеха на холме лесистом,
голос мой, что поднят ангелом его,
чтоб пропел его он имя в небе чистом.

Почему я далеко, он не поймет,
не поймет, куда же колдовство исчезло.
Он не знает - мое сердце тоже ждет,
и во сне люблю я лик его чудесный.

Тень в конце пути

Опять в огнях летящих стайка пыли,
и паутины золото летит,
и в ожиданье гостя дверь открыли,
и чья-то тень в конце пути.

И различу я в листопаде строчки,
шуршанье прежних прошлогодних рифм,
протянется из золота цепочка
от сердца - в осень, что вокруг горит.

Писать ли песню? Осень так сияет,
и небеса молчат. Писать ли стих?
Ведь вдалеке застыл и ожидает
твой образ там, в конце пути.

* * *

К маяку-луне корабли-облака ветра погнали,
Млечный Путь, как всегда, далек от всех берегов,
ну а ты, будто парус, качаешься над волнами,
отдавая белое сердце свое на волю ветров.

Над тобою сложила руки тишь этой ночи,
и накрыла темная шаль небес берега и пути,
умирающий ветер пока что знает не очень,
что он должен сделать - воскреснуть или уйти.

Ну а я - отраженье звезды в окне высоком,
одинокий осенний цветок, что поник главой.
Подойдет ли к гавани - к окну - отдохнуть немного -
белый парус уставший твой?

* * *

Еловые ветви заснежены - кажется, будто летит
большая белая птица на фоне пустых небес.
Как сказочный бледный цветок, в синем небе месяц висит -
поскольку его погасить забыли - ему не по себе.

Моя огромная грусть покинула вдруг тюрьму
и повисла на фоне гор, как желтоватый дым.
Смешок осторожный в сердце. И странно лишь - почему
мужчина, идущий рядом, вовсе мной не любим?

Придет покой

Придет покой. Как будто в клетке дни,
как будто бы в лазурном окаеме.
Увижу одиночества огни,
что к двери прибыли, стоят в ее проеме.

Ногами, что изранены давно,
я буду медленно ступать по листопаду,
и больше и не вспомню, как в окно
планетный дождь ко мне кусками падал,

и я не вспомню черную свечу
ночей на том высоком небосводе.
И лишь покоя клетка сдавит чуть
мне сердце, что мечтает о свободе.

* * *

Приблизился ветер к домам и к дверям,
просить подаянье пришел.
Зажженные окна улыбкой горят,
заоблачный луч их зажег.

И солнце летит под синеющий свод,
с небесных качелей летит,
и будто готова опять хоровод
береза весной повести.

И снова прислушаться к детской игре,
и впитывать сухостью губ
дрожащие образы голых дерев
в растаявшем мокром снегу.

* * *

Осколки звезд и огней несутся в потоках глаз
и запах весны в спокойных ладонях твоих.
Только раз, только раз сердца пропоют этот стих,
как субботнюю песнь, как о будущем счастье рассказ.

Роса, увлажнившая губы, пока поцелуй расцветал,
пришла с ароматом из сада, где ветер, где песня моя,
улыбкой сияли тебе - моя радость и я,
и смех веселых мгновений среди молчанья взлетал.

Пусть даже не будет счастья, не будет весны поутру,
пусть даже внезапно в сторону взгляд твой уйдет -
но пусть только ныне, пусть только ныне радость споет
бесконечную песнь, что зовет в танцующий круг.

* * *

Это свет последних осенних лучей -
вот простой ответ детей на вопрос,
и поэтому золото их очей
сродни листопаду берез.

Им не странно, что лежат небеса
средь гусиных стай и их виражей,
из их розовых ртов не звучат голоса
умершего лета уже.

И уставшее сердце меж дождем и теплом,
то, что стольких осеней слышало стук,
в крови кленов стремится топить весло
средь ручья, что ведет в пустоту.

Полосатые поля

1.

Я в вагоне. Полосатые штрихи
на полях, и дерева заводят танцы.
Сердце хочет написать стихи
о том городе, где юноша остался.

Возносилась там весна, как дым,
и огни мерцали светом зыбким,
и следили женщины за ним
с дерзкою ленивою улыбкой.

Он любил небрежность их шагов,
он любил их каждое движенье,
целовать он взором был готов
каждой ножки легкое скольженье.

Средь огней и средь улыбок - без огня,
без улыбки буду я и без веселья.
Знаю я - сегодня лишь меня
вспомнит он на улице весенней.

2.

Эти полосатые просторы
будут вечно провожать меня,
песня рельс - как маятника споры,
ритмы ускользающего дня.

В городе оставшийся, далекий,
поцелуи в памяти хранит,
ну а я записываю строки,
горечью отравлены они.

Как узнать, что юноше известно,
что к нему я больше не вернусь?
Сердце перерезало навечно
тоненькую нить - любовь и грусть.

Эти полосатые просторы,
что вернуть назад меня хотят,
нежных слов потоки и повторы
в ливень горьких строчек обратят.

* * *

Армада солнц скользит по льду реки -
разбившийся об лед корабль-пламя.
Вверх на горе береза тянет две руки,
как мальчик, что погнался за орлами.
Плененный молниями облачный навес
скользнул вдали и не задел небес.

И если сердце - в солнечных цепях,
уединенье его в бездну не заманит.
Дым поднимается к вершинам второпях,
и синева тоски уходит с ним в тумане.
И память, белая, как снег и этот лед,
алмазы прошлого погасит и зажжет.

Мечты и картины

В монастыре Позисели

1. В доме молитвы

Тот Божий образ, теплый и неясный, -
отравы кубок, чуждый навсегда.
Как проблеск радости в душе несчастной,
в тумане вифлеемская звезда.

Звон колокольный издали мне мнится,
чужой легендой кровь заражена,
и как же утерпеть, не поклониться
и не предать сияние из сна?

И что-то в облике монахини, склоненной
перед Младенцем, перед образом Мадонны
признало сердце, взор простить сумел.

Но голос поколений шепчет тихо:
не для тебя - Мадонны скорбь и лихо,
не для тебя и матерей счастливый смех!

2. В подвале

Подвальный запах, темнота и тишь,
пронизанная шепотом, теплом.
Летучая промчалась рядом мышь
и волосы задела мне крылом.

Лик подземелья - черепа и прах,
остатки человеческих костей,
и, чтобы обуздать наш тайный страх,
замерзло пламя свеч на камне стен.

И ужас в подземелье затаился,
в тиши подвала тихо шевелился,
исчезла грань меж тьмой и бытием,

и лишь монахиня, в спокойствии своем,
произнесла: "Ну что за страх? Поверьте,
мы все когда-нибудь подвластны станем смерти!"

Сон девушки

"Святая Магдалина" - картина Карло Кривелли, которая находится в Kaiser Friedrich Museum в Берлине

Мне снилось, будто я - не я, а ты,
и Магдалина с полотна Кривелли
несет кипящий мне напиток свой
в хрустальном кубке, золотом покрытом,
и нежный локон, вьющийся змеей,
при приближении касается щеки,
и опьяняют ароматы туберозы.

Мне снилось, будто я - не я, а ты,
и этой бледной девушки обличье
навеки стерто в памяти, и я
стремлюся к ней и жажду Магдалины,

и нет исхода из кошмара сна,
и нет убежища от Магдалины.

Комната без любви

Весною не было цветенья там,
не вился дым легко,
и не курился синий фимиам
под потолком.
И свиток, что развернутым лежал,
там Божье имя не провозглашал.

Здесь только я - и та, что в зеркалах,
и запах одиночества в коврах,
и блекнет электричество в углах...
И на картине бледной до рассвета
смеются надо мной Ромео и Джульетта.

Шагающая женщина

"Шагающая женщина" - статуэтка работы Эрнеста Барлаха

Женщина беременная идет вдоль стены жарким днем,
и красный песок под ее ногами горит огнем.
Она идет вдоль стены, спокойна и тяжела.
Ее взгляд знает будущее, но нет в ней надежны тепла.
Нет цветка в руке, на челе сияющих нет огней,
не обратится прохожий с улыбкою к ней.
Кладбище от нее отделяет стена,
если голову повернет, то его увидит она.
Но она - в новой жизни, в любви и в боли своей,
и уступает ей смерть дорогу, и поклоняется ей.

Фарфоровая баллада

Так далеко было это -
то ли в Индии, то ли в Китае
(или в Берлине, быть может,
в кафе, где огни тают).

Фарфоровые статуэтки
танцевали весенний танец
(или фокстрот, быть может,
где дым сигаретный тает).

И двое, что были в масках
с искривленными ртами,
издалека с печалью
смотрели на этот танец.

И с цветущего древа,
или из вазы хрустальной,
к ногам их упала ветка,
ветка вишни с цветами.

Он поднял дар этот Божий,
и в волосы ей повязал,
и стали цветы огнями,
и светом наполнился зал.

Так далеко было это -
то ли в Индии, то ли в Китае
(или в Берлине, быть может,
в кафе, где огни тают).

Сумерки в окне

1.

Посмотреть в окно со своею тоской:
как спокойны шаги людей!
Опускается солнце - цветок золотой,
и покоится на воде.

Скрип ворот раздался издалека,
дети стайкой заходят в сад,
материнская там порхает рука,
и рисует и создает, легка,
предвечерние чудеса.

Но царит безмолвье в моем окне,
в сердце вечер пришел опять,
и ребенок, гуляющий там в тишине,
никогда не представит, даже в сне,
будто это я - его мать.

2.

День ленивый перед закатом склонился, и слезли
все дороги с высоких гор.
Принесет ли ночь эта добрые вести, если
прокрадется, как вор?

Заблудились мои молитвы в саду молчания,
и увяла лилия времени с днем, что остыл,
и душа моя целовать стремится отчаянно
прах высоты.

3.

Как жемчужины, перебирать печальные имена,
целовать следы на песке, где-то в памяти, там, в углу,
и смотреть в окно - там птичья стая видна,
поднимающая к небесам последний солнечный луч.

И из белой клетки дня вырываются звуки ночей,
на плечах ветров черных крыльев распахнута мгла,
город, как монастырь, поднимает сонмы свечей,
и над солнцем умершим рыдают колокола.

В складках платья тускнеющий свет - погасший ночник,
лик подняв к небесам, умирает мечта на земле.
Как усталый младенец, в комнату вечер проник,
ни о чем не спросив, у моих примостится колен.

***

Аврааму Шленскому, по прочтении его книги "Камни хаоса"

Тонуть и погружаться в эти рифмы
и вспомнить танец фонарей в ночи,
в рыбачьей лодке огибая рифы —
к земле, что детских слез несет лучи.

Вот это я, вот города мои и страны,
и вот я у вагонного окна,
о прошлом о моем другой поет, - как странно! -
моей души прорвалась тишина.

Я одинока перед ночью, пред стеною,
и нет пути над бездной, нет моста,
и руки холодны, — но светит предо мною
печали пламя с книжного листа.

***

День без имени. Чужбина. Город. Вечер
в тишине вчерашней и в грядущей мгле.
Восходящею звездой в окне отмечен
образ лампы на моем столе.

В водах ночи проплывают шляпы рядом,
и за столиком кафе улыбок всплеск,
и пытаюсь я поймать хотя бы взглядом
фонарей сиянье и дрожащий блеск.

Не поднимется никто ко мне навстречу,
сигарету потушив, воскликнув: "ты!"
Одиночество, что пело целый вечер,
растворится среди этой темноты.

И узнает сердце, и отметит,
что и ты не думал обо мне с тоской,
что одна, как этот бледный полумесяц,
я сегодня в небе городском.

***

Я была без имени там, я была им чужда.
Разговоры их я улавливала едва.
Где-то в памяти печальный мотив блуждал,
и совсем не хотелось мне разбирать слова.

Дым спиралью вился, падал пепел в бокал,
и теснились стихи, и виденья строились в ряд.
Осмеяли мой сон, и никто не истолковал.
И совсем излишним был мой влюбленный взгляд.

И я знала: сейчас потемнеет там, за окном,
где дожди, где огни уносятся без следа,
мимолетное прикосновение губ, и потом
лишь печальная память, такая же, как всегда.

Визит

Бросить имя в случайной беседе твое,
рассмеявшись, в дым сигарет,
в разговоре с гостьей спросить ее:
"Ты знакома с ним или нет?"

А потом в одиночестве вновь и вновь
не читая, в книгу смотреть,
где среди страниц будет лишь одно
твое имя везде гореть.

Ничего не сказано было мной,
лишь сияет имя твое,
а беседа - как занавес кружевной,
между словом и сердцем встает.

Без него

Сюда не прокрадется в дерзновенье,
не разорвет преград в ночи и в тишине.
Уже я чувствую в его прикосновенье
всю осторожность жалости ко мне.

Насмешкой уст научится он ранить
в ограде горьких слов его и дум.
Лишь бледный лик предупредит заранье,
какой пустынной станет ночь, когда уйду.

И я уйду. И не скажу ни слова.
Его ладони пусть от слез моих горят.
И в окна грусти будет дождь стучаться снова,
"ты снова без него", - он будет повторять.

***

Не встанешь у дверей, страдая и желая,
колеблясь и стремясь вперед.
В такой ненастный день моя душа нагая
чудес уже не ждет.

Все ясно: встреча на углу, смятенье дома,
и не унять у губ зажженной спички дрожь,
рука дрожит, рука к руке влекома,
никто не спросит: "Ну, так что ж?"

Есть путь один, ведущий к краю бездны,
к стенам, за коими - грядущая тоска.
Из тех краев назад дороги неизвестны,
забыты на века...

* * *

Вот небо обездоленно в тумане,
с небес молочный пар на землю лег,
яд закипает в утреннем стакане,
как на вчерашнее намек.

И о прошедшем улица рыдает
среди ночей, что сквозь нее бегут,
на четвереньках ветер проползает,
следы сметает на ее снегу.

Не он ли, весь дрожащий, онемелый,
оставил сердце здесь и в дверь стучал?
В тумане в этот час молчанья белый
я вижу его тень, его печаль.

* * *

Может быть, он не мог мое имя забыть,
и во сне шептал, и к ногам бросал,
и в мечтах мои слезы он целовал,
может быть...

Может быть, привела я его к одиночества дням,
где и праздник, и скорбь позади,
там без женщины он и без Бога, один,
без меня...

Очень многие бродят где-то одни
между осенью и луной.
Как душе человеческой выплакать все эти дни,
в пустоте пространства - одной?

Несмотря на сон

Понапрасну осыпется время, и ты письма не пришлешь,
несмотря на то, что сегодня во сне я тебя видала:
будто ты переулком осенним куда-то бредешь,
листопад твои ноги ласкал, золоченный и алый.

Ты смеялся ребенку, что сверху глядел из окна,
и унес тебя, и замерз, и исчез его свет с высоты,
разгадала я сон: это я за ребенком смотреть должна,
чтоб не плакал он, если вдруг не вернешься ты.

Даже в этом городе и в листопаде будет темно,
одиночество руку протянет и станет ближе,
подчинишься невольно плачу ветров и ты все равно,
и в молчание осени ты письмо не напишешь.

* * *

Возможно, там уже давно весна в окне
и ты блуждаешь среди улиц по весне,
цветенья запах свежий ветер там несет,
я знаю это все,
я забываю все.

Возможно, кто-то позабыл средь площадей
крупинки света, что разбросаны везде,
как угольки, там чей-то смех на небесах,
и удивляется прохожий чудесам.
И я сюда же свои песни принесла?
Моя надежда истончилась и ушла,
твой смех чудесный позабыла я давно,
и даже если постучишься ты в окно,
то этот стук я не узнаю все равно.

Возможно, там идут осенние дожди,
возможно, ты блуждаешь где-то там один,
и ветер листья пожелтевшие несет,
я знаю это все,
я забываю все...

* * *

Сегодня мне не ты приснился по ошибке,
как будто кто-то имя чуждое шепнул,
и под ногами был песок горячий, зыбкий,
я шла к печали листопада сквозь весну.

На жарком берегу был взгляд сосредоточен,
и создавалось в нем молитвы торжество.
В средневековом гимне так же точно
монахи Бога различали своего.

Любовь чужая приковать меня сумела
тяжелой цепью. Но внезапно с высоты
мне улыбнулся кто-то с синего предела.
Лишь мне одной казалось, будто это - ты?

Конец

Конца я сказки не желаю знать,
поскольку верю я в него. Ведь даже в детстве
сбегала от него опять я и опять
в улыбку папы и в отцовский смех чудесный.

На санках радости опять с горы я мчусь,
и все бледнеет вдруг. Но может, это значит,
что я узрю в последний миг, на грани чувств,
как сам Создатель надо мной заплачет.

Так промолчим, и ясно всем вполне,
что колдовство мнговенья в сердце тает.
Благословим его! Вот сказке и конец.
И он не опоздает.

Мотив

Там не звучал мотив.
Лишь отдельные звуки, как роса на цветке,
лишь увядшие розы в девичьей руке,
лишь печаль до звезды долетает вдали,
и лишь аромат осенней земли.

Кровоточат ладони любви.
Паутинную нить серебрит Луна,
эту нить любовь сжимает в горсти,
до тех пор, пока не покраснеет она,
и пока не погасит огни вышина,
и пока не умрет мотив.

* * *

Есть запах сгнившего плода у этих дней,
от слез разбухших, листопадами овеянных.
За слоем туч, недомоганием дождей
заледенеет жест благословения.

И ветер в памяти моей дверьми стучит,
за ними хаоса наследие и тление,
и запишу я на листе, что ныне чист,
мольбу забвенья, что не даст успокоения.

Немые сны в тиши ночей лежат, -
птенцы, чей путь к закланью предначертан,
а по утрам у ран моих кишат
дневного света земляные черви.

Вороны под дождем

Вороны под дождем. И за глухим стеклом
закрытого окна печаль лежит на крышах.
Настенные часы вздыхают о былом,
о дне прошедшем, что ушел неслышно.

Ненастье памяти сбивает сердца ритм,
и капли говорят, что минуло былое,
и будто ворона крыло, оно парит
в осеннем небе, обволоченном золою.

И за полетом взгляд следит давно,
плененной бабочкою ввысь стремится слепо,
и под прозрачное закрытое окно
упало небо.

Скупец

Я умею дни прорастить,
как скупец, мгновенья собрать,
и в ночи свою жизнь найти,
что пришла к ногам умирать.

Не пойду на поле с утра,
чтоб лучи собрать в закрома,
те, что пляшут средь ранних трав
и земли несут аромат.

Сквозь преграду пыльных завес
мне дано этот свет впитать,
промелькнув огнем средь небес,
вспоминать.

* * *

Фонарей отраженья в темнеющих водах лежат
лепестками из маков - букета опавшего прах.
Подо мною железные балки гудят и дрожат,
обнимает мне дланями шею отчаянный страх.

Неужели на этом мосту я встречала весну
и глазами на клумбах небес незабудки рвала,
и мечтательный город к груди моей тихо прильнул,
и распахнуты были на водах пространства крыла?

На натянутых струнах рельсы трамвая ноют,
дождь несет в ворота осени грустную песню.
Над съедающей красные маки бездной речною
на ветру мое сердце, как мост, висит и трепещет.

ИЗ СБОРНИКА "ЗЕЛЕНОГЛАЗЫЙ КОЛОС"

Детство

1. Вступление

Как те звезды, что путь находят к любому окну,
и как день, что заглянет в любые раскрытые очи,
и как свет,
прикоснувшийся пальцем к последнему зыбкому сну,
приносящий смех, изгоняющий ужас ночи,
пусть мотив будет спет.

Он так чист,
он так чист и так полон,
как зеленый луг, что на тайную тропку набросил полог,
и роса,
и ягненок,
и клевера лист.

2. Ночь

Тот, кто в дар получает большую луну, -
ту, что помнит младенчество многих людей,
колыбельных несчетное помнит число, -

тот, кто в дар получает большую луну,
что колдует, вздымая волну на воде,
чтобы с шелестом волн к нам легенды несло, -

кто ее получает - на том благодать.
Как ребячлива ночь и мудра!
Что ей стоит все крыши в ладони собрать -
будто ракушек это гора.

3. Берег

Потому что тропинки вели закату вослед,
и пески скользили к морю, к закатному свету,
потому что сиял у чайки розовый блик на крыле,
потому было все это
рядом,
здесь,
на земле.

Потому что праздник был там, высоко,
сбросил иго Бог, Ему было легко,
это поняли все кругом.

Только все-таки - отчего же плачет
одинокая девочка в белом платье
посреди песков?

4. Двор

Полная бочка с ее глубиною секретной,
плющ, что взобрался на темные стены барака,
запах летнего ливня, свежий и резкий,
тающим жемчугом
капли на листьях мака.

Слабы и узки, опущены плечи -
эта девочка в платье белом
во дворе, что тайной отмечен,
очень счастлива в этот вечер
в своем одиночестве первом.

5. Улица

На подобных улицах жители очень просты -
садоводы, и их загорелые руки - как стебли и ветви.
Синь небес, что сияет вокруг, -
в выступающих жилах их рук,
им не нужно излишних улыбок и благословений, -
им, живущим на этой улице, очень простым.

Здесь ворота, против уснувшего дня, скрипят на оси,
травы с запахом осени,
улица - золота озеро,
кто ее тишь нарушит?
И стоит в воротах старый садовник, и в глуби корзин
у него - созревшие груши.

6. Зеркало

Эта комната — остров в сиянье луны.
В складках штор привиденья роятся,
ну а в зеркале сказки отображены —
там конек-горбунок, в глубине же видны
брат с сестрой, что домой воротиться должны,
и охотников волки боятся.

Семь козлят заждались — что же мать не идет?
Засыпает красавица где-то,
и ликуют семь гномов всю ночь напролет,
и на зеркале-озере остров встает,
остроносая лодка куда-то плывет,
ну а девочка-Золушка эта —

по спокойной воде — да на белой ладье —
уплывает себя к краю света…

7. Семеро козлят

В небесах, в темнеющей в высоте
сумерки жили-были,
и играли семь козлят целый день
там на свежей волчьей могиле.

И в избушке на курьих ножках лесной
мать-коза в зеркала смотрела,
семь козлят под белой и круглой луной
в небеса запускали стрелы.

Одинокая девочка там была
в белом платье, с козлятами вместе,
и сдвигалась мебель к ней из угла,
оживая прямо на месте.

8. Сумерки

Эта книжка, красная, с золотым ободком,
эти сказки Перро - просто ложь. Все ясно давно.
Входят в комнату сумерки, свет покидает дом,
и на полке рояля - умолкшие черточки нот.

Надо их подождать.
Двери скрип нарушит покой.
Возвратившиеся с похорон печаль принесут.
Эта девочка, что глаза закрывает рукой,
смерть видала лицом к лицу.

9. Лес

Иглы сосен. Потускневшего золота цвет.
Если на спину лечь, виден мох и вершины сосен.
Шепот мудрого леса, деревьев тайный совет.
Как деревья эти высоки!

В паутине капли, как слезы, лежат светло
на прозрачных нитях, протянутых в ветках куда-то.
И уже, наверно, дерево подросло
на могиле младшего брата.

10. Сад

Сладок, прозрачен кусок смолы
ясной порой рассветной.
Утро в высотах, сады белы -
целая буря цвета.

Подняться на холм и громко кричать:
"Смотрите, цветенье какое!
Какие весны уходят сейчас!.."
В другое детство уходят.

Из песен о рыжем жеребенке

1. Мальчик

Запахи стойла, и тьма уже тает,
пруд, и стога, и предутренний свет.
Твой маленький сын жеребенка седлает
и едет искать рассвет.

И поле раскроется издалека,
он небо в невинном пути повстречает,
и утро с распахнутыми очами,
и день.
Сиротливый стакан молока
дома о нем скучает.

2. Рождение жеребенка

Широкий двор, забор обветшалый.
Литвы ребячливая весна,
и мы у стойла - там лошадь большая,
сегодня ожеребилась она!

И к жеребенку - восторг неприкрытый,
мы смотрим, касаемся снова и снова.
Какой он нежный, какой он рыжий,
наш жеребенок новый!

И детские крики, и утро свежо,
и двор - как пространство мира и света.
И жеребенок вырос большой,
и жеребенок рыжий ушел.
Ушел - и вот его нету.

3. По его следам

Жеребенок сбежал и исчез,
на запад, под белого леса кров.
Мать на поиски кинулась в лес -
и не вернулась. Следы и кровь.

И послали мы мальчика в эти леса —
рыжему жеребенку вослед.
Ветер режет глаза.
Замерзла слеза.
Меж огнем и морозом закат занялся.
Свечи и тихие голоса —
тому, кому было шесть лет.

О бедности

1. Наши дни

В тиши наши дни, будто в детстве, застыли,
лишь ветер нам тайну несет налегке.
Мы бедности чистой ворота раскрыли -
бедности в хлебе, в крови и в стихе.

Потому что нам - этот город, просторы,
шагов твоих песнь и полет.
Видишь, в сердце уже раскрыты бутоны,
и страданье вот-вот расцветет.

2. Молитва о смерти

С раскрытым взором дай умереть
на любимой земле, на пороге,
отдай меня бедной смерти - сестре
дереву, камню, дороге.

Зеленое поле здесь, у виска,
и почва, звенящая тонко:
вот цокот копыт издалека,
а это - шаги ребенка.

Осень

К этой тяжести света и осени в золоте блеклом,
где окно распахнулось в покой заколдованный тот,
к жеребенку в загоне, к холмам и просторам далеким —
забредают стихи и цитируют книгу «Исход».

И листаю я время — чудесные древние были,
по страницам покоя и осени тихо бреду,
а звенящие строчки, что мною забылись (и мне полюбились) —
как последние ласточки в тайном саду.

Зеленоглазый колос

1. Вступление

Не забудем вовеки, как шли мы по этим тропам,
не забудем, как взгляд в небесах утопает сразу,
потому что на ниве, средь моря колосьев, пропал
этот колос зеленоглазый.

Потому что бескрайним был путь, и мы шли по пути,
и любили смеяться, и смерти мы ждали.
Если сердце не может высокую радость вместить -
то найдется в нем место страданью.

2. Встреча под дождем

Воду дала нам, поставила хлеба.
Смуглой рукой обнимала кувшин.
Образ Марии, и стены белеют.
Воду дала нам, поставила хлеба.
В синем окне засиявшее небо
светится и дрожит.

Синим дождем глубина засияла.
Благословили - и можно идти.
Тихо прощалась, смущенно смеялась.
Синь в глубине ее глаз засияла.
Стояла в дверях. Под дождем стояла,
как дерево на пути.

3. Радуга над полем

Повисла под радугой капля лазури
и, как колокольчик, звенит.
Впрягли небеса в набежавшую бурю
порыв потревоженных нив.

Они к горизонту стремительно скачут,
где полог висит дождевой,
и красные серьги с собою захватят,
вернувшись назавтра с зарей.

4. Лужи

Здесь деревья стоят и двоятся.
Напьется досыта синь и растает.
Люди и небо тут вместе толпятся,
как попрошаек на паперти стая.

Дни подходят, бледны и легки,
к заката сияющему водопою.
Как жеребенка ноги тонки
против озера неба, что над тобою!

5. Гусь

В этот пригород, в этот дождливый сад, навевающий грусть,
к этой вишне, к ветрам, что пейзаж овевают ненастный, -
как сюда он попал, удивительный белый гусь,
одинокий, нездешний, прекрасный?

Есть зеленые братья у каждого стебля травы,
есть отец у древа, в глубоких садах запрятан,
лишь у белого гуся, как у синей дали, увы, -
ни родни, ни отца, ни брата.

6. Мелодия для губной гармошки

На тучной ниве поднялся вверх
колос зеленоглазый,
а рядом - много других, и на всех
соседей похож он сразу.

Но выбор останется только у нас,
и этот колос, что зеленоглаз, -
он в памяти сохранится,
и с ним никто не сравнится.

Из золотой конюшни

1. Весна

Та весна, что рвалась из бескрайней пустыни,
дебошир из степей узкоглазый,
в ароматах конюшни, в оконной сини,
будни с праздником перемешала сразу.

Пересыщен космос сияющим блеском,
ослеплен огнями без края,
и весна - дикий зверь, сбежавший из клетки, -
всех на улицу выгоняет.

И трясется лес, и дома летят,
и пути в самих себе заблудились,
и желанье и смерть на всех путях,
будто братья, что дикарями родились.

Только ночью выйдут на небо звезды,
и звезда напугает другую звезду:
"О Создатель! Откуда же столько весен?
И одна лишь весна внизу".

2. Из купальни

Вот в золоте, в шелке, в смарагдах, в агатах,
прыжок - и червонные капли в воде,
и это сиянье, сиянье заката
на коже искупанных лошадей.

И небосвод, и песок темнеет,
и зелень волны из-под мокрых копыт,
как будто бы облаком чистым парит
самая легкая лошадь в небе.

3. Сказка

Насколько он лишний в этой ночи,
в городе с фабриками и с дымом,
твой взор - он мечтателен и лучист,
черный мой конь любимый!

Это сказка, чтоб детям навеять грезы,
этот мир устарел, ушел.
Росинант, Росинант, утрет твои слезы
платка тончайшего шелк.

Наш маленький ветер

1. Закат

Зеленый закат в розоватом берете,
и сохнет на крыше белье,
а сверху танцует наш маленький ветер,
с флажками, в веселье своем.

Белый передник закат заметил,
щекою к нему прирос.
Под ветром стоят, улыбаясь, дети,
и шторм у них в ниве волос.

2. Ночь

Кто раскрасить сумел в темноте небеса,
превратил их в сад и расцветил?
Как один в темноте доберется в сад
этот тихий маленький ветер?

Засиявшее облачко ветер задел,
звезды бледные замирают.
Тихий ветер белый передник надел,
одуванчики собирает.

3. Не грустная песня

Расстелена бедность ковром обнищалым,
разбит наш стакан. Что на хлеб нам сменять?
Мы все потеряли, и ночь обещала,
что станет она нищету охранять.

Но маленький ветер не грустную песню
тихонько напел и сказал:
ваш дом - у чужих, путь к нему неизвестен,
но можно вернуться назад!

* * *

Поля и просторы у двери лежат,
у дерева в цвете лучистом,
и зелено утро в глазах твоих, брат,
в сиянье глубоком и чистом.

Я душу приравниваю везде
к росе и к лесным ароматам.
И будет наградой она за день.
И так хорошо нам рядом.

Бог гусей

1.

Вон он, среди кипарисов, и между всей
шириною забора и этой стеною белой.
Это Бог, который создал гусей.
Он хорошо летает, и плавает тоже умело.

И освятит река сердца Его покой,
и белизна крыла, дрожа, распахнется в бездну.
Я укрываюсь Его чистотой благой
против долин, лежащих в травах небесных.

2.

Благословится пастбища зелень,
небесных ворот послышится гул,
и Бог прислушается с весельем
к молитве босых гусей на лугу.

Потому что тихи и сини волны,
потому у нивы губы, как шелк,
потому что здесь, на земле безмолвной,
гуси знают в молитве толк.

Последние дни

1.

Сколько раз, о Создатель, так сколько же раз,
будто стадо овец, с головою склоненной,
еле-еле ступая, стыдливо смеясь,
под простертым утренним небосклоном...

"Лишь минуту одну!", - убеждал и молил, -
"Ты чужая, ты мести жаждешь!
На помятой подушке - кудри твои,
сколько прошлого в складке каждой!"

Я узнала, как выглядит день больной,
где смыкается утро с закатом,
Мне сказали: без нас, одна за одной,
минуты шагают куда-то.

2.

Деревенские дни милосердны, обильны,
будто вымя коров, ожидающих дойки,
и солнце весь мир обнимает умильно
и шепчет ему: ты мой, и только.

Коровник, мама и дочь в дверях -
смесь белизны и черного цвета,
и будто вода, во взглядах горят
потоки льющего света.

И где-то часы текут и текут,
и их провожает гармошка в слезах,
из вечности всей - лишь пара секунд
застыли в коровьих глазах.

3.

Необычны глаза у слыхавших слова,
озиравших минувшие дни.
Изучают затерянные острова
и о времени плачут они.

И к таким среди ночи приходит по сне
новый день, как синайского эха грохот,
потому что грезится Бог тишине,
ну а свет - только тень от Бога.

И они - будто странники, что спешат
к своей родине, к прошлым годам,
будто занавес, времени их душа,
опускает к их ногам.

И залиты осени их дождем,
нищеты сияние, песнь беде,
и на их пути, что в небо ведет,
повстречают последний день.

4.

От моих волос и их темноты,
и от крови, что на губах запеклась,
от ночей, что ветру открыты, - ты
уйдешь, чтобы в землях моих пропасть.

Мои земли в травах лежат зеленых,
мои земли твой хамсин опалил,
там на всех дорогах есть освещенный
последний час, что уже пробил.

Там был ты, и меня несло теченьем,
об одной земле там была мечта,
будто дети, склонялись мы в час вечерний,
чтобы книгу сказок листать.

О счастливых днях мы мечтали в клетке
и о том, что бездна уснет во мгле.
Кто посмеет сказать нам, насколько последний
этот час, что стоит на земле!

Моя тишина

1.

От спокойного взгляда, в котором ни слез и ни жара,
от учтивой улыбки, что легкую жалость хранит,
от пожатия плеч, что настолько меня унижало,
и от злого желанья дразнить,

от незначащих фраз, что дороги к тебе перекрыли,
от бесед обо мне, где о ней лишь намеки слышны, -
свою душу спасу и велю ей расправить крылья
и лететь к тому дню, что стоял на крыльце тишины,

там, где детские взгляды, несущие благословенье,
где не спросит никто ни о чем, и не нужен ответ,
там над низкой травою высоких ветров дуновенье,
и великие воды,
и синее небо,
и свет.

2.

Тишина, что во мне, что на грани души,
будто ветви с плодами благими,
что сплетение жизни и смерти вершит, -
ей расти на моей могиле.

Я молилась о ней и ее я звала,
в каждом знаке искала и слове,
и сейчас она здесь, она просто пришла, -
свет, зажегшийся у изголовья.

Этот ветер, коснувшийся кожи слегка, -
он принес с собою забвенье,
эхо песни Создателя, эхо стиха,
от небес отпавшее тенью.

3.

Создатель, здесь, в Твоей я тишине,
Ты вырастил меня в подножье неба.
Прозрачны руки. Чем лицо закутать мне,
прикрыть восторг - ведь он ушел, как не был?

Была я как рассвет - на плахе он стоит,
тяжелым жаром и железом скован,
сейчас я день, секрет которого открыт
и солнцу, и морям, и Твоему покою.

Сейчас мне кажется - Ты из моей души,
и песнь Твоя во мне и плачет и сияет,
и будто Ты ко мне спускаешься в тиши,
как сын к старушке-матери в объятья.

Прощение

1.

Светом в очах - твое появленье,
как окно и как зеркало - тело твое,
птице ночной ты - ночи явленье,
чтоб она разглядела свое бытие.

Я узнала: есть имя у каждой ресницы,
ногтю и волосу имя нашлось,
запах детства и сосен, который мне снится -
аромат ресниц и волос.

Если даже и были, отплыли страданья -
белый парус твоей поглощается тьмой.
Дай уйти мне туда, где меня ожидает
берег прощения мой.

2.

Я помню - поэтому я и виновна, -
что шаг твой горяч и молчанье черно.
Прощение мудро мое, безусловно,
но нынче — как слезы оно.

В тиши моих взоров твой лик упокоен
и тело исчезло в мелодии сей,
и губы пропитаны солью морскою,
и солнечный запах у кожи твоей.

И снова в объятьях твоих не исчезну,
молитву твою не промолвят уста,
лишь благослови - ведь спускается в бездну
и тонет в глуби высота.

3.

Еще разольется сиянье, и вдруг
всю синь в эту воду опустит.
Луна этой ночью уменьшит свой круг
моей перепуганной грусти.

Как море ласкает тебя и несет,
и как горизонт настигает…
Мой берег покинет тебя и уйдет —
как тот, кто уйти не желает.

К окну подойду, чтобы что-то решить,
и ночи обличье узрею,
увижу — последние мы, может быть,
средь тех, кто прощать умеет.

4.

Этот месяц гадал на ромашке из сада,
оторвал мои дни, бросил в пропасть без дна.
Свет и расплата, грусть и услада,
путь - толкование сна.

Я тебе завязала шнурки на ботинках
и к порогу вела, кровоточа, без слов,
и к тебе направляясь, на каждой тропинке
мое горе улыбкой цвело.

Ты принес все обеты неверности черной,
ну а я для тебя сохранила покой,
а когда ты вернешься - склонюсь я покорно
пред невинным и близким тобой.

Город под дождем

1. Прошедшая осень

Этот город промок - льют дожди целый день,
он в глаза мне глядит виновато,
вспоминая колодцы, сады деревень,
все иное, что было когда-то:

как красу листопада мне осень несла,
как гостей на крыльце ожидала,
как овца пожелала удачи, прошла -
и на шерсти роса засверкала.

Ну, а я, подчинясь золотому ярму,
потихоньку брела вдоль забора,
чтобы в красном саду и зеленом дому
встретить дождь, что начнется так скоро.

2. Большие буквы

Печальный город ливня проливного,
и улица поникла от тоски.
Свет фонарей - из времени иного,
и буквы детские в тетрадке снова.
(И были крыши очень высоки).

И стих пришедший не желал меня оставить,
меж гаммами - врывалися куски
мерцавших рифм, пред осенью предстала
душа, я слушала о "квинте" и "октаве",
но стих пришедший не желал меня оставить.
(И были крыши очень высоки).

Тяжел, как цепи, гаммы ритм упрямый,
и гаммы в музыке дождя опять близки,
я вновь с тобою, город осиянный,
большие буквы, рифмы, грусть и гаммы,
и были крыши очень высоки.

3. Прогулка

Мы на улице. Теплый дождь без конца,
и сады повернулись к дождю и молчат,
и коснулся твой взгляд моего лица,
как струны - рука скрипача.

И праздничный гомон где-то в углу,
и в витрине высится книг гора.
Остановимся, приглядевшись к стеклу.
Наши лица там - брат и сестра.

Этим утром ты вправду похож на меня,
только мудрый, светлый и гордый.
И витрины, будто рисунок, хранят
тебя, деревья и город.

Мы на улице, дождь отсиял и прошел,
и мир нам примеры приводит.
И ветер, и поднятый твой капюшон
к этому утру подходят.

4. Болезнь

Мое окно - мечта и рана,
в нем ужас, радость в нем моя.
Тебе я в этот вечер ранний -
как улица в чужих краях.

На высях, в пенье, нарастает
шагов звучанье у дверей,
и я свечусь, и я растаю
в дожде и в свете фонарей.

Уходит песнь, и снова к бою
зовет шагов твоих удар,
но вновь сдаюсь я пред тобою,
и вновь в крови озноб и жар.

5. Городской дождь

Дождь несет свою злобу по крышам домов городских,
и разносит по улицам ругань, и хлещет по лицам.
Младший брат, самый старший из всех младших братьев моих,
я не знаю, куда мне укрыться!

Вот вагоны стоят - но куда им по ржавчине рельс?
По грязи и по слякоти - как же, больной, мне угнаться?
Младший брат мой, ты видишь, что дети стоят у дверей?
Ты вели им домой возвращаться!

Как же детям понять, что ветра наточили ножи,
что разверзнется бездна и рухнут мосты, разбушуются грозы?
Дождь залил этот город - но как он, скажи,
сможет выплакать все наши слезы?

Вечерние крыши

Ковер из крыш перед моим окном расстелен,
несет пространство он, как в сказке и во сне.
Возможно, нынче будут гости и веселье,
возможно, упадет звезда в стакан ко мне.
Простерла улица ковры своих огней -
возможно, нынче будут гости и веселье.

Стоят антенны, будто мачты у корвета
под шлейфом облаков, что над водой летит.
Придет печаль и тишина под звездным светом,
как будто дымка, будто сказочный мотив,
и кто-то отплывает по пути
к той белизне домов, к земле, которой нету -
придет печаль и тишина под звездным светом.

Светящееся облако в пыли
соседнее окутывает зданье,
и струи, будто плащ, на нем легли,
перед морскою синевой оно предстанет,
пред волнами, что тайны принесли,
пред праздничным вечерним ожиданьем -
светящееся облако в пыли.

* * *

Освещенные окна твои затерялись в ночи,
но открыты они для молитвы моей и мечты.
Все тропинки, что к дому ведут твоему, омывают ручьи,
и тропинки эти чисты.

Ты прошел одиночество, песня сгорела в огне,
твоя песня сгорела и мудрое сердце забрала с собой.
Потому я прошу: разреши же и мне
Одинокий покой.

Есть такие

Есть такие, что любят друг друга, и по вечерам
от любви сгоревшего Бога в закате видят.
Есть такие, что любят внимать вещающим небесам:
жил да был на свете добрый Бог, что не мог никого обидеть.

Жил на свете Бог, что создал Землю и синь морей,
и все травинки, и все пути, деревья и реки,
и всех на свете людей, и лесных зверей,
и сам Он это все полюбил навеки.

И поскольку сутью Его была любовь и кротость,
Он велел всем стать такими же, как Он Сам,
и пошел к краю света, вдаль, за городские ворота,
чтоб добавить сини тускнеющим небесам...

Есть такие, что знают все это наверняка,
и они молчаливы и благость повсюду видят,
и глаза их читают во всех закатах, во всех веках:
жил да был на свете добрый Бог, что не мог никого обидеть.

Звезды реки

Призывай в свой сон звезды реки,
что из черной купальни встают, высоки,
и их берег далек.
Тени крыльев над черной рекою легки,
тихий ветер накроет звезды реки,
ее берег далек.

Призывай в свой сон лики черных рек,
и венцы, что чернеют над ликами рек,
может, имя запомнит звезда навек,
ее берег далек.

Как забыть

Как забудем Твой лик, что так одинок,
и уста, что смирились с долей своей,
как забудем Твой лик, - он потерян, далек
среди слишком больших ночей?

Мы смотрели, как Ты уходишь от нас,
и до слез мы знали Тебя всего,
мы смотрели, и мы любили до дна,
и не знали почти ничего.

Может, как-то сидел Ты в густом лесу,
и цвело тебе утро меж тихих вершин,
а быть может, ни разу Ты не был в лесу
среди тихих вершин.

Может, дождь последний глаза целовал,
и сиял Твой взор, полный чистых огней,
а быть может, в последнюю дверь Ты стучал
белизны этих дней.
Как забудем Твой лик?

Последний час

Он придет и коснется закатов в слезах,
одиночества свет и тоски.
Будут дни глубоки, будто ланей глаза,
листопад и берег реки.

Будет в нашем саду от зари светло,
и разбитое сердце замрет,
потому что спелый висящий плод
очень сладок - и скоро умрет.

Р.М.Рильке

В этот час городской предвечерний, где только высоты, -
открывающий двери весны, будто книгу стихов,
светоносный певец по ступеням мгновений, как будто по нотам,
поднимает на кафедру детский сияющий хор.

Будто месса и пенье органа, он к городу вышел,
его Бог человечен - он снять Ему обувь спешит,
тишина его рифм распростерта повсюду на крышах,
и высокий покров тишины достигает души.

И возможно, что в эту минуту чудес и приятья
кто-то тайно свечу поднимает, экстазом объят,
и встречает улыбку небес, не имея понятья,
что рука его теплая держит весну Бытия.

Концерт

1.

Услышать так - все тело стало слухом,
и бьется мир волнами тишины.
Они несут вибрирующий свет.
Простор вершин, удушие долин.
Спускаются к морям плоты.

И со спины горячей дирижера
текут мои и их миры.
Простор вершин, удушие долин -
так на высотах арочных собора
гробницы колокол дробит.

2.

Струился ты ко мне оркестра бурей,
я видела, как кровь моя течет,
она была твоей,
как десять пальцев,
как все бессонницы и все мои стихи.

Склонялся ты ко мне, как прерванный мотив,
как скрипки звук, настигнутый трубою,
я видела себя, как ласки боли,
она была твоей.

3.

Но вот сейчас я видела его.
Стучит судьба, и арки восстают,
и арочный тот лес, как лес из мачт,
в том городе, на улицах его.
Я там была -
там давние года,
дома хранили ритм его шагов,
а окна - отражался в них тогда
его упрямый и высокий лоб,
что над клавиатурою склонен.
На берег Рейна улицы текли,
и все плоты в Голландию ушли.

В Мышином переулке, в кабаке
храпел отец.
И ночи детства были у него
полны мелодий и глухой луны,
и был он так же глух, как эта ночь,
и был он очень-очень одинок
в том городе средь принцев и мадонн.

4.

Из поколений он в огнях вернулся,
вернулся к нам обоим
в эту ночь.
В звучанье труб и скрипок он вернулся,
вернулся к нам обоим
в эту ночь.
Снаружи - мира немота,
внутри - звучанье
в эту ночь.
Я не забуду никогда,
что во мне пело
в эту ночь.

Из итальянских стихов

1. В пути

Туннели, время на путях трясется.
На кромке времени слова: отсюда - ввысь.
Смягченный свет плывет на зелени колодцев.
Скажи дорожную молитву и уймись.

Мосты и церкви пляшут пред рассветом,
кудрявые холмы пасут небесный скот,
союз свой заключает лучик света
с пейзажем утра, что вот-вот придет.

Чужбины красота твои изучит были,
в Божественной тиши - дороги ритм.
Все сказки говорят нам "жили-были",
но каждый стих "да будет" говорит.

2. Открытое окно во Флоренции

Пьезолы память, солнце на трубе,
и колокола звон, как из небес глубоких,
и праздничная весть на крыльях голубей,
улыбка на губах у Бога.

И в тишине небес написано о том,
как всюду свет расстелется, быть может,
и Страж Небес в сиянии своем
к моим ногам ключи положит.

3. Сиена

День повернул, усталый и спокойный,
на кромке его синь уже видна,
уходит от крестового похода
к безвременью проулков тишина.

Тяжелый свет, распахнутые створы,
и Хлебы Предложенья меж огней.
В молитве пастухов лугов просторы,
и запах мирта, и роса камней.

И в небесах над арками Сиены
стояла тишь, а перед ней - колокола.
И я люблю, и я запомню эти стены,
как песню расставанья, что ушла.

4. Жара в Венеции

Вот так и бросил меня Бог чужой зазря
в чужой гостинице среди каналов.
Здесь будто комната монастыря.
Окно открыто. Полдня час усталый.

Разбитая посуда среди крыш,
"верни вчерашний день, зачем ушел он", -
разбита рифма. Волны, зелень, тишь,
и в ней неслышно движется гондола.

И толстый голубь шествует в окне,
под небом - пепел времени лежалый,
растет жара, и в очень давнем сне
застыли львы над водами канала.

Яаков и Рахель

В эту ночь корабли обращаются к буре
и к границе хамсина плывут поскорей,
ну а я сижу себе в этом кафе
и считаю качания фонарей.

Двадцать девять. Тридцать восемь.
Лижет пламя стекла черноту.
Владыка Вселенной! Ты небо забросил
над восточной сказкою тут.

Здесь долина и пастбище были веками,
засыпали пастушки и скот наповал,
и чернели пески, как чернеет тот камень,
что устами вор шлифовал.

И спустился к берегу сын пастухов,
чтоб достать звезду, что села на мель,
и услышал глас: Яаков, Яаков,
строят ангелы лестницы - там, где Бейт-Эль.

Ну а здесь кафе вот это стоит,
четыре стола, внутри еще пять.
"Подожди, Рахель, - Яаков говорит, -
семь лет тебе меня ждать".

И вот она курит, застыла, как лед.
Подожди, подожди, - уходя, сказал.
И следит за стрелкой часов, и ждет,
и красны Рахели глаза.

"Яаков, обручились мы навсегда,
не меняются времена.
Я любила - и будто семь лет тогда
мне была эта ночь одна".

Хамсин

Ну и утро! Оно плюется хамсинами.
Жарко, Владыка вселенной!
Земля
беспощадная,
отпусти меня -
я подобна кровавому следу.

Я кровь на дорогах, покрытых пылью,
родной и чужой земли,
и те, кто тайны мои хранили,
и те, кто кувшины о мой разбили,
их песни спеты,
и горло болит.

Владыка вселенной, росу источи.
Твой воздух скрипит песком и горчит.
Отпусти.

Сумерки в долине Йизреэль

За простором и ночью холмы отправляются эти,
и на родине тишь, и погасли заката струи.
У подножья Гильбоа стоят изумленные дети,
и Божественной ласке подставили шеи свои.

И всезнающий некто, с крылами, раскрытыми в небе,
распростерся над полем и в души проник глубоко,
обращает он в храм затуманенный горные цепи,
в небесах собирая людскую умершую скорбь.

И напротив высокой души простираются дали,
кипарисы пронзили покой, его кровь пролилась,
лишь младенческий плач наполняет и не покидает
этот час, преклоненный к тоске, что уже умерла.

Земля Кнаан

1.

Воспевать удушье в молчанье зловещем,
как будто бы зубы впиваются в кожу,
воспевать это все, как любимые вещи,
которых люблю я касаться рукою.

Или воспеть мне хамсинную вечность,
вечность душ, что мгновенно сгорели,
как надо мной ты Гилъад повесила,
как вдали твои факелы тлели.

Но это ведь ты. Посреди Назарета
(засадой на каждом шагу - тропа)
на крыше я видела женщину эту
в морщинах - как почва пустыни в шипах.

Как почва сухая, что ввысь подскочила,
чтоб жестокую жажду ударить под вздох, -
и в небесной пустыне ей солнце вручило
терновый венец - ни росы, ни плодов.

И лохмотья - коричневые, голубые,
и взывает почва из всех прожилок.
Своего ребенка в лохмотья такие
Хана в Шило положила.

2.

Кровавый день иссяк, и росы выступают.
Из ножен месяц вышел, как кинжал ночей.
И тело у тебя горит, не принимает
беременности - благости своей.

Поскольку с этой ночью ты,
поскольку с этим жаром ты,
поскольку ты с Создателем -
в объятии голодном,

и мучил твое тело он,
как юноша мечтательный,
и он же проклинал тебя:
бесплодна! бесплодна!

Ты плакала: Создатель!
О, горе мне жестокое!
Клялась, что больше никогда!
И где ответ желанный?

В честь Имени высокого,
дай счастье мне высокое,
и милосердие мне дай,
как сделал Ты для Ханы.

И тяжела тебе была плодов услада,
роса пришедшая - как тяжела она!
Сложи свой день к подножию Гилъада,
как будто бы младенца в пеленах.

Чары Луны

1. Из книги Йеошуа

Ночь, не будь такою трезвой и упрямой,
дай, как в детстве, сквозь оконное стекло
мне увидеть этот месяц - тот же самый,
что застыл тогда в долине Аялон.

Здесь соседствует Моше с его молитвой
рядом с книгою сказаний неспроста.
"Лишь на миг открой мне двери, сдвинь мне плиты!"
Мы не знаем, где могильная плита,

не искали на горе Нево высокой,
только эху этой песни не уснуть.
Иеошуа проходил неподалеку,
босиком отважный шествовал Бин-Нун,

и земля к нему кидалась в буре страстной,
и стремились к нему девы той земли.
"Йерихо, ты закрываешься напрасно,
глас любви сумеет стены распылить".

"Не касайся!" - прошептать едва успела,
и успела страстно крикнуть из руин:
"Я захвачена, Всевышний! Что мне делать?
Что с великим делать Именем Твоим?"

2. Испанский стиль

Санчо Панса, простодушный, трезвый,
поговорок мастер и стихов,
тот же месяц видишь ты над бездной
в час, когда задремлет Дон Кихот.

Золотом горит он в синем круге,
как поднос цирюльника, как щит.
Что за ночь! Везде, по всей округе
лай собак отчаянный звучит.

Как моим глазам такое мнится -
сыр на нитке в образе луны!
Санчо Панса, дом твой загорится:
Дон Кихот о царстве видит сны.

Потому что прошел ты

1.

Потому что прошел ты насквозь через город любимейший этот,
к твоему одиночеству города просьба неслась,
ты не был королем в нем - и все же нашел он ответы,
все разгадки свои он нашел в тишине твоих глаз.

Он обмана тебе не простил бы. Твой взгляд всепрощающий светел.
Он считает шаги твои, будто бы чаяний годы пустых.
Он засовы с ворот уберет, и затихнет, и гостя он встретит.
Потому что прошел через город покинутый ты.

ИЗ СБОРНИКА "ИЗ МОЕГО СТАРОГО ДОМА"

Голуби

Усталый день закончился, погас,
и паруса ветров упали вниз.
И в этот сонный золотистый час
два голубя присели на карниз.

День с облаками проплывет к себе домой -
в обитель вышнюю, и зелень цвет утратит.
Прижались голуби друг к другу головой,
как пара стариков над пачкой фотографий.

* * *

Осеннее путешествие

Вот осенняя морось, дрожат огни
и внезапный визг тормозов,
все бегут в суете, мама с папой одни
будут рядом стоять без слов.

За вагонным окном - фонари из мглы,
как бледны они и немы,
и насколько мгновения те тяжелы,
что потом испытаем мы.

И сорвусь я с места в конце концов -
между ними и мною - тьма.
И закрою глаза, вспомню мамы лицо -
мама плачет сейчас сама.

Завершение

По ночам, закрывая глаза, я видела лист.
Только лист - и знала, что все хорошо.
Море не было полным, хоть к морю все реки сошлись,
потому я и знала, что все хорошо.

Над могилами сочные травы стремилися ввысь,
над могилами близких их рост начался и пошел.
Море было пустым - а к нему реки крови слились.
Бог, творящий миры, поднимающий травы, взрастающий лист, -
что, действительно, так - хорошо?..

* * *

Мне показалось вдруг, что время встало,
и яблони в цвету, как в те года,
иль листопад, как прежде, желто-алый
ковром сады засыпал, как тогда.

Как будто мир наш вовсе не был отнят,
как будто мы не знали столько бед,
и цел наш дом, и стол накрыт субботний,
и приготовлен праздничный обед.

Все, что когда-то мы с тобой любили.
Сквозь слезы различаем мы опять.
И не смотри так: то, что позабыли,
совсем, совсем не стоит вспоминать.

Незабываемое, что забыто,
Потери, от которых не сбежать...

* * *

Вдруг ворвутся в эту тишину
голоса потерянных миров:
Будут днем клонить меня ко сну,
будут ночью пробуждать от снов.

Там, на крыше, ангел слезы льет.
Капли на стекле - как дождь идет.

Мертвые не встанут из могил.
Где шофар, чтобы в тишине трубил?
Как во тьме мне тени отыскать,
от рыданий ангельских сбежать?

Мертвые не встали из могил.

ИЗ СБОРНИКА "О ЦВЕТЕНИИ"

Песнь ручья к камню

Я камень целую, в глуби его сна,
поскольку я - песня, а он - тишина.
И пусть он - загадка, тогда я - ответ.
Мы оба из Вечности вышли на свет.

Целую я камня холодный гранит.
И пусть я изменчив - он клятву хранит.
Я вечно в движенье, а он не спешит.
Он - тайна Творенья, а я - это шифр.

И вот мне раскрылся секрет бытия:
Тот камень - весь мир. А поэт - это я!

Песнь месяца к ручью

Я - один в небесах.
Множат волны мой лик один.
Посмотри же в мои глаза,
образ мой из глубин.

Я - как истина в небесах,
я, ручей, искажен тобой.
Посмотри же в мои глаза,
образ мой, отраженный судьбой.

Я безмолвен и одинок -
и болтлив я в воде потому.
Если в небе я - Бог,
То в ручье я - молитва Ему.

Ночь

В корзине звезд - до краев,
запах лугов и ручьев,
Где-то в росе, на дне
сердце стучит мое.

Ближе твой шаг звучит,
дождь трепещет, лучист.
Где-то в росе, на дне
сердце мое стучит.

Звезда

Прекрасна дальняя звезда -
как колокольчик на небесной шее.
Прекрасна дальняя звезда -
в ночи, печалью переполненной моею.

О цветении

Для одиноких - ночь. Шторма забыты,
средь падающих звезд печаль лежит,
среди лесных дерев - покой разлитый.

И ты один шагаешь средь вершин.
Ты прям - под этой кроной, этой сенью.
Ты нем под этим шепотом в тиши.

Созвездий ряд свои закружит звенья
среди небесных тайн, и в свой черед
высокое твое уединенье

как воздаяние, пройдет.

Сонеты о любви

1.

Землей благословенной стал мне ты:
ничья нога здесь почвы не коснется,
и все же колосок на ней взовьется,
и все ж на ней появятся цветы.

Спасением ты стал от суеты,
стал воздаяньем за печаль, за лихо,
к ручью я припадаю в роще тихой,
в тени, среди журчания воды.

Твой взгляд смиренный на меня поверг
сияющее космоса убранство,
как в капельке росинки на траве

вдруг сможет отразиться все пространство
и небеса, взмывающие вверх.

2.

Кричала птица нам, что было мочи,
там, в небесах, застывших в тишине,
и снова слух насытился вполне
воспоминанием дождя и ночи.

И вот мы снова в прошлом, в глубине,
и медленней слова, и шаг короче,
и плащ воспоминаньем оторочен,
и страх забвенья просится вовне.

Стояли мы пред рощею пустой,
и все деревья в ней шторма согнули,
и свет струился, ясный и простой,

гулял в ней ветер - пьяница в загуле,
бредущий в одиночестве домой.

Чайки

Вот Калипсо на острове, нету конца
у ее одиночества здесь.
Тень улыбки давно уже стерла с лица,
чтобы к небу рыданье вознесть,

ее голос ужаснее всех голосов,
и совсем не похож он на траурный зов,
так послушай же, брат, ее весть.

Друг любимый уплыл за своею судьбой
на построенной ею ладье,
"будь же счастлива", - бросил, - и отбыл домой,
к позабытой жене и к семье,

и не сбросить ярмо,
не заплакав самой
над судьбою печальной своей.

Не подарит ей смерть вожделенный покой,
как ужасно бессмертие грез!
Вознесет она голос над бурей морской,
только в буре не выплакать слез.

Так послушай же, брат, -
этот ветер с тоской
крики чайки над морем вознес.

Счастливый ад

Саду в короне роз, и вишне,
что в саду расцветает,
радоваться велел Всевышний,
поскольку они не знают.

Ну, а что же делать, ей-Богу,
тем, кто болен от знанья,
тем, кто скрыть уже не могут
в сердце - мира сиянье?

Тем, кто вынужден ведать и знать,
и вести познанию счет,
и ощущать, что в лесах опять
для них собирают мед?

Роза вновь для меня разцветает,
благоухает сад.
Сердце радостное прорастает
Прямо у входа в ад.

* * *

Неужели и вправду придет это время прощенья и ласки,
и уйдешь ты в поля, и уйдешь ты в поля, как дитя,
и босые ступни будут травы ласкать, будто в сказке,
и колосья тебя защекочут, смеясь и шутя?

И прольются дожди, их чудесная влага вернется
освежить твои плечи и грудь и тоску облегчить,
ты уйдешь в этот дождь и в поля, тишина разольется,
как сквозь тучи - лучи.

И спокойно вдохнешь, и увидишь ты в луже, как в блюдце,
отражение солнца, луча золотистую нить,
станут вещи простыми, простой станет жизнь, ее можно коснуться,
и конечно же, можно любить, можно снова любить.

Ты пройдешь этим полем одна и избегнешь объятья
тех пожаров, что ужас и кровь оставляют везде,
с чистым сердцем своим, в глубине простоты и приятья,
как один из ростков, как один из людей.

* * *

Может, здесь, у крыльца - покой,
подведена черта.
Кружится звездный рой
сердца ударам в такт.

Ветви сухие звенят -
благословенная тишь -
будто бы ждали меня
на протяженье пути.

Я искала тебя вдали,
на другом дороги конце,
но, вернувшись с края земли,
я стою на твоем крыльце.

О счастье

Свобода высшая дана - любить, дышать.
Куда ни обращусь - повсюду вижу лик твой -
и сидя дома, и гуляя не спеша,
среди друзей и в одиночестве великом.

Когда ты был далек, когда ты был чужой,
когда отрекся от меня строптиво,
ты заключен в моей был памяти живой
дорожною молитвой и мотивом.

Прозрачен воздух. Ни раздела, ни суда,
и так легко шагать под самым небосводом.
Но только как же, как же сердцу совладать
с подобным счастьем и немыслимой свободой?

ИЗ СБОРНИКА "МОЛНИЯ УТРОМ"

Последнее сияние

Поддельное золото ясно,
напоследок сияет простор.
Стеклянная синь опоясала
Вершины дальние гор.

Еще несколько дней продлится это:
замрут дерева поутру,
как старинные инструменты
в красоте своих струн.

Бледное утро, камня касаясь,
вдруг озноб ощутит,
и с холодных небес, прощаясь,
перелетная птица нам прокричит.

О чудесах

Быть может, в черных небесах сейчас
вдруг пронесется птица заревая?
Ведь я уже видала как-то раз,
как крылья белые тьму ночи разрывают.

Но чуда все же не произошло,
хотя его мы ощущали полыханье -
как запах, что из сада принесло,
и как твое горячее дыханье.

Но чуда все же не произошло.

Маленькие песни

Как белый луч

Как белый луч, что, преломясь в кристалле,
стал хороводом из цветов, забыв усталось,
так память преломляет взгляд твой дальний.
Ты слышал? Этой ночью я смеялась.

На закате лет

Мои черные кудри теперь серебры при луне.
За окном я вижу в ветвях уснувших птенцов.
Я окно распахнула, чтоб крикнуть: "Голубка, ко мне!" -
только ночь зачем-то прислала мне мудрых сов.

Время

Время течет, и его не поймаешь,
мой дебет и кредит учтен в его сметах.
Каждый день создает меня - и ломает,
И подводит итог и жизни, и смерти.

Песнь конца пути

Ты скажешь: ночь идет за ночью, день за днем.
Года проходят - в сердце ты отметишь.
Увидишь молнии и тучи за окном,
и только нового под солнцем не заметишь.

Но вот придут преклонные года,
ты станешь днями дорожить на их исходе.
И скажешь: этот день уходит навсегда.
И скажешь: утром новый день приходит.

* * *

День этот моря голубей,
день этот моря голубей,
и нет спасенья, нет Мессии.

И вот звезда летит с небес
и исчезает в сини безд,
спускаясь из небесной сини.

Любовь Терезы Дю Мон

1.

Пусть грезы о тебе уходят прочь.
И не хочу дрожать я от шагов,
от стука двери; вовсе не хочу
я думать о тебе и день и ночь.

И бедный взор мой вовсе не готов
во взглядах дев семнадцати годов
усмешку различать в смятенье чувств.
Такой любви совсем я не хочу!

О, как спокойно прежде я жила -
умна и равнодушна, без печали,
я зрелость без смущения несла,

страх не кидался на меня ночами.
Но наши встречи столько обещали -
смятение и радость без числа.

2.

Мое окно, как и твое окно,
выходит в сад, выходит в тот же сад,
и тот же вид, что твой ласкает взгляд,
мне в этот день любить разрешено.

В твоем окне, как и в моем окне,
всю ночь все тот же соловей поет,
и если сердце задрожит твое -
твоя мечта откроется и мне.

Сосна в окне, что всей своею хвоей
твой взгляд несет, как росы, как звезда,
меня благословляет по ночам.

Одно и то же любим мы с тобою,
но свет не вспыхнул у тебя, когда
к твоей тоске пришла моя печаль.

Песнь любви

1.

Блаженны те, кто счастье излучали,
как та звезда, что в пене бурь видна.
Блаженны те, кто встретились в печали,
но радость скрыла тайны пелена.

Блажен и тот, кто, горе сам узнав,
другим несет светильник чистый, ясный.
Любовь блаженна наша, хоть несчастна,
поскольку воздаяния полна.

О, как блаженна я, что я смогла
раскрыть ладонь, твою ладонь согрела,
сиянье глаз с собою унесла, -

в тот день, когда я смерть свою узрела, -
и спрятала в глубинах, будто клад.

2.

Мы расставались, сердце разрывая.
Туман меж нами все густел и рос.
А эта влага - влага дождевая,
и, уж конечно же, не влага слез.

Что делать, если в наши дни всерьез
никто уж на любовью не заплачет,
и в день Суда, и в ночь любви мы прячем
за равнодушьем - горечь наших слез.

Мы расставались. И поток понес
меня вперед по улице шумящей.
Туман висел вуалью. И вопрос

стучался в грудь: откуда же щемящий
и радостный покой? Наверное, от слез...

Золушка

На замерзшем небе застыла луна
и устали от бурь дороги.
Как же Золушка к принцу прибудет одна -
у нее же босые ноги?

Ее ноги уставшие так малы,
и не скрыться от этой ночи,
и все ночи глядят на нее из мглы,
будто злобной мачехи очи.

И свистит ей ветер из темноты:
только это тебе годится!
Замарашка ты, нищая ты,
захотела нашего принца!

И кусты раздирают платья подол,
громоздятся сугробы снега,
а наутро - на цепь кровавых следов
ангел слезы прольет ли с неба?

Завтра

1.

Завтра сад расцветет в небосводе моем,
будет вечер, еще незнакомый земле,
и поставишь ты клетку свою с соловьем
на окне, в переполненной звездами мгле.

Мы послушаем песнь и отпустим его,
он взлетит, - и уже не вернется тоска,
будет только великой любви торжество,
будет вечер, невиданный прежде в веках.

2.

Быть может, завтра буду я тебе мила,
в твоих зрачках я буду - свет из глубины,
твои глаза увидят - я тебе мила,
и чист мой лоб,
как свет луны.

Быть может, завтра я моложе стану вновь,
засветится моя любовь.
Любовь твоя -
как возвращение в свои края.

Хорошо возвращаться внезапно,
завтра, что любила душа,
завтра, что любила душа,
может быть, - завтра.

Ночной мотив

Звезды свои погасили лучи,
все почернело вдруг.
Ни одного огонька в ночи,
темен север и юг.

Утро придет, как верный вдовец,
с серым мешком на плечах.
Югу и северу не розоветь -
ни одного луча.

Пусть загорится белый огонь
в черном сердце моем,
так, чтобы вспыхнул вдруг от него
сразу весь окаем!

И песен любимой страны

1.

Обнищавшая
моя сторона,
без короны Царь
и царица без дома,
и всего семь дней
здесь в году весна,
и опять непогоды и громы.

Но зато семь дней тут сверканье рос,
и зато семь дней тут цветенье роз,
и распахнуты окна везде насквозь,
и все бедняки выходят во двор,
обращают к солнцу потухший взор,
и все рады, и все сбылось.

Обнищавшая,
нет тебя родней,
без короны Царь,
без дома царица,
длятся праздники тут
всего лишь семь дней,
а потом - лишь несчастье длится.

Но семь дней тут свечи в домах горят,
и накрыты столы семь дней подряд,
и распахнуто сердце, и каждый рад,
и все бедняки - в синагогах твоих,
и дочь - невеста, и сын - жених,
и каждый другому брат.

Как печально
в бедном твоем углу,
без короны Царь,
царицу изгнали.
Только раз слыхала ты похвалу,
и без счета тебя проклинали.

Потому я пройду средь дворов и оград,
загляну я на рынок, в проулок и в сад,
в каждый дом, - и повсюду найду себе клад,
каждый камень себе оставлю,

каждым городом, каждой твоею страной
я пройду с шарманкою за спиной
и твою нищету прославлю.

2.

В моей любимой стране
миндаль зацветает,
в моей любимой стране
гостя все ожидают,
семь дочерей, семь матерей,
семь невест в воротах.

На башнях в моей стране
повесили флаги заранее,
в любимую мною страну
прибудет странник,
в тот самый благословенный час,
когда уходят заботы.

Но кто разглядит его, кто его встретит,
кто сердцем увидит его, кто заметит,
кто не ошибется, и кто ему двери
откроет своими руками?

Я засыпаю, а сердце ждет,
а мимо дома странник идет
а утром выйдешь во двор - и вот,
лежит одинокий камень...

ИЗ СБОРНИКА "ПОСЛЕДНИЕ СЛОВА"

Последние слова

1.

Что нас ждет?
Остановятся вдруг небеса.
Наше утро ушло далеко -
без часов нам о том не узнать.
Что за зерна с собою приносит весна,
и какой над могилой цветок расцветет?
Я хочу, чтоб фиалка - как те, что рвала я в лесах.
Что нас ждет?

2.

Что будет в конце?
Два отрока песню поют при луне,
и два огонька загорелись в окне,
и два корабля выйти в путь должны,
две руки в ладонях твоих холодны.
Что будет в конце?

Три дня

Я стою в самом сердце пустыни.
Не осталось со мной ни одной звезды.
Мне не скажет ни слова ветер отныне,
и песок заметет мои следы.

Семь вуалей

Те, кто ко мне являются во сне -
они меня почти не замечают.
Присядут на крыльцо, не обратясь ко мне,
и сразу же уходят, не прощаясь.

Мы с ними повстречаемся потом,
когда умрем.

И тех, кто приходил ко мне во сне,
по знаку я узнаю в тишине.

Колумб 1957

Пусть всем известно: суши нет в помине.
Пусть всем понятно: звездам не сиять.
Корабль мой тонет в серых дней пустыне,
своих посланцев Бог забыл опять.

И все ж, как летний ливень долгожданный,
как страсть внезапная, что правит без руля,
я вдруг явлюсь к брегам твоим желанным,
к их лону припаду, о, новая земля!

Ты жди, - мне никуда теперь не деться,
ведь есть одна тропа в лесу твоем...
Комета разрывает ночи сердце.
Я завтра буду твой, мне никуда не деться,
Моя Америка, скитание мое...

Антигона

Дождь больше не вернется. Облака,
как мертвые свидетели, висят.
И, успокоенные на века,
выходят горожане в тихий сад.

Ты сотни братьев распознала в них.
Им довелось на смерть зари смотреть.
Но все забыто - ведь должны ж они
хоть как-нибудь существовать и впредь.

Дождь не придет. И почва, как во сне,
покорно отказалась от него.
Она привыкла к жажде, к тишине,
к беззвучию рыданья твоего.

Дождь не придет. Все в прошлом. Позабудь.
Теперь попробуй обойтись без бурь.

После бури

И, если б не ветра хохот утробный,
то мы б услыхали свой голос - и знали,
какой в нашем сердце ужас огромный,
какие утро несет нам печали.

Но ветер умчится и ветер примчится,
все звуки уносит он в дальние дали,
и, если б не бледность на наших лицах,
то мы бы пути его различали.

Мудрецы подтвердят

И ныне солнце есть в сиянии небесном -
вам это подтвердит любой мудрец.
За тучами, за дождевой завесой -
не будет Свету никогда грозить конец.

Все мудрецы расскажут вам о том.
И все ж в глазах детей -
лишь молнии и гром.

Illuminations

1.

Над той горою, далеко -
оранжевая птица там летает,
та, имени которой я не знаю.

Но с ней знакомо дерево,
и ветер с ней знаком,
и он поет ей:
"Здесь твой дом!"

В глазах девчонки
в переулке деревенском
летит оранжевая птица -
ее мне имя неизвестно.

2.

Ты видел ли ливень? Здесь царствует тишь.
Три Ангела древней истории той
идут меж дерев среди мокнущих крыш.

Тут все, как и прежде. Лишь капли стучат
о камни на улице этой пустой.
Они не спешат, подошли и молчат -
три Ангела древней истории той.

Распахнута дверь. Накрывается стол.
И чудо свершилось, и ливень прошел.

ИЗ СБОРНИКА "ЭТОЙ НОЧЬЮ"

С этой ночью

С этой ночью,
со всею ее тишиной,
с этой ночью, -
с тремя огонькам с небес, -
их укрыл в себе лес
вместе с ветром ночным.

С этим ветром,
который собрался внимать
полноте тишины, -
с этой ночью,
с тремя огоньками в ветвях,
с этим ветром ночным.

Тель-Авив 1935

Те флагштоки на крышах мне были тогда,
будто мачты на шхуне Колумба,
каждый ворон, сидевший на острие,
сообщал о другом континенте.

И по улицам толпы циклон проносил,
и язык земли чужой
проникал насквозь через хамсин,
обжигал и пронзал ножом.

Как же может город, который так мал,
в этом воздухе поместить
столько детских страхов, ушедшей любви
и далеких комнат пустых?

И как будто на пленке, скрытой внутри,
проясняется зимняя мгла,
и дождливые ночи дальних земель,
и туманные утра столиц,

каждый шаг отзывается за спиной,
будто марши армий чужих,
а при взгляде на море почудятся вдруг
костелы и город родной.

Вечер в кафе

У города цветной наряд
из полосатых легких крыш.
Вино прозрачно в фонарях,
и мутный свет в стаканах скрыт.

Осколки споров, крошки хлеба
и звон стекла, и плеск воды,
и кто-то стер с ночного неба
подсчеты звезд и их следы.

И где-то море за спиною
уж порывисто ведет
в союзе времени со мною
биеньям сердца строгий счет.

Лишь молодым дано понять
значенье времени и смысл
ночей, упущенных опять,
всего, что можно потерять,
мгновений, что теряем мы.

Как настигающий кошмар,
ступает вдруг на тротуар
старик, - он медлит, ведь ему
и торопиться ни к чему...

Безымянное путешествие

Я плыла с кораблями, стояла с мостами,
я лежала в пыли
с опадающими листами.

Были осени дни моими,
и моим было яркое облако
рядом с черной трубою.

И еще я имела странное имя, -
ни один человек не сможет дознаться - какое.

Ушедшие в мир иной

1.

Я - у небесных врат.
Их стражник сторожит.
Никто из тех палат
навстречу не спешит.

Ведь во дворце твоем
и так полно гостей,
и нету места в нем
для остальных друзей.

Тебя и на покой
сопровождал другой.
Меня ж ты не вписал
в парадный список свой.

2.

Десять лет прошло, как ты в вечность ушел.
Я признаюсь: люблю тебя всей душой.

Или: десять лет, как я в сплю вечным сном.
Ты признайся: меня ты забыл давно.

Из памяти вещи простые не стерты,
а вписаны в Книге Мертвых.

Портрет поэта как старого человека

1.

Не пытайся же идти с поколением вместе,
поколение не хочет, чтобы ты с ним шел,
поколение идет в другое место,
ты - не приглашен.

Не пытайся же идти с поколением новым
поколение это тебя не хочет знать,
поколение тебя похоронить готово
и другим поколениям сдать...

2.

Почему ж продолжаешь ты, старый дурак,
составлять проклятые эти слова?
Перестань, прекрати уже, старый дурак,
эти строки шлифовать.

Ты давно один, тишина мертва,
город спит в своей пустоте.
Как старуха, приходят к тебя слова -
рассказать о былой красоте,
и из моды платье вышло давно...

только я люблю ее все равно.

Офелия

Не как цветок
на глади вод,
не как венок
на глади вод, -

Как камень, что пошел ко дну
и утонул.

И три круга лишь
на водной глади:
я,
моя любовь,
мое проклятье.

Очень далеко

Это не море

Это не море - то, что меж нами,
это не бездна - то, что меж нами,
это не время - то, что меж нами.
Это мы сами
встали меж нами.

О себе

Я город не любила -
мне хорошо в нем было.
Я город полюбила -
но мне в нем плохо было.

Это - чудный град,
он имеет семь врат.
Память входит, выходит,
с ней - то солнце, то град.

Без милосердия

У меня нет ничего,
потому что тебя нет.
Дерева нет,
нет листа от него, -
потому что тебя нет.

У меня нету слов.
Даже краткое слово "нет" -
и оно от меня ушло.
Кому его молвлю в ответ?

СТИХИ, НЕ ВОШЕДШИЕ В СБОРНИКИ

* * *

И холод рук, как та звезда -
зари предтеча,
и стали вдруг чужими
пальцы рук,
как день, что сразу
превратился в вечер.
После мелодии прекрасной, вдруг
молчат литавры, тишина кругом
как пауза
в напеве близком
и другом.

И на руке кольцо, -
субботний подоконник,
где мама свечи не зажгла,
где пламя не горит.
Быть может, в эту ночь
заплачу я тихонько
средь улицы,
в душе, внутри.

Хамсин

И снова завтра мне не продохнуть.
Хамсин и ночь. Она и ты.
Теченье времени и счет минут
прервется у черты.

Смеяться больно, смех лишает сил.
Она и ты. Где скрыться в пустоте?
Придет озноб холодный сквозь хамсин,
а эту ревность - пусть заменят сто смертей.

Это утро

У далеких ночей границы белы,
стены света вокруг ночей,
эта белая смерть для далекой мглы -
будто свет похоронных свечей.

Если б знала, что так завершается даль,
Боже, знала б об этом тогда!
Эту смерть, эту малость и эту печаль,
это утро - помни всегда.

Простые дорожные песни

Этот дом давно уже пуст,
и в очаге - зола.
Хозяин к нему позабыл тропу,
хозяйка его ушла.

На каменную ступень
присяду я отдохнуть,
и будет ветер мне песни петь
про утро и про весну.

Облака

И вновь нам облака несут
воспоминанья о Потопе. Облака,
что лишь вчера казалось - их пасут
в лугах, и мирны те луга.

Как будто праведник возник из тьмы времен,
вернулся Ной, и снова видит он:
развратны дочери и пьяны сыновья,
и почернели облаков края.

Эта ночь

1.

И снова в сердца пламень и пожар,
и лишь одна молитва: прекратить!
Но что же делать, если сей великий дар
я не посмела попросить?

Лишь по ночам, в каком-то полусне
издалека я видела порой,
как дерево чернеет при луне.
Но сердце все ж напоминало мне:
Зеленым дерево становится с зарей.

2.

Здесь, в одиночестве этой ночи,
где белые звезды шлют лучи,

дрожат в небесах заиндевелых, -
в одиночестве всей этой ночи целой,

накрывающей все, что видно глазам -
жизнь и год, расписанный по часам, -

в хрустале этой ночи, в черноте без дна
время скрыло следы.

Так чем
отличается эта ночь одна
от всех остальных ночей?

Четыре песни

Как вчера

Вот мы воскресли.
Все по-прежнему идет.
Ничто здесь не успело измениться.

Вот только лишь часы ушли на час вперед,
И равнодушней стали близких лица.

Вечер

Ты опоздал на пир, бездомный ветер.
Давно заката сорваны цветы.
Сверчки не произносят песен.
Так уничтожь нарцисс.

В футляры скрипки спрятаны.
И мы устали.
В объятиях небес земля лежит,
и горизонт не разделяет дали.
Так уничтожь нарцисс.

Горний и дольний Иерусалим

Раздели свой хлеб, раздели пополам,
горний и дольний Иерусалим,
ожерелье цветов твоих на горах,
блестки солнца между камней зажглись.

Сотни смертей, а жалости нет!
Раздели пополам, свой хлеб раздели,
часть - для птиц, а часть - для камней
на перекрестке в пыли.

"Неила"

Никто меня молиться не учил.
Там, на балконе женском, за стеклом,
была там женщина - всегда что было сил
она кричала там - за гранью книжных слов,
она молилась только о своем,
а книг не знала ни она,
ни Бог ее.

Со всеми вместе где-то прах ее зарыт,
а я, в другой земле,
хотела б вспомнить этот крик,
что памятью изъят,
что в памяти истлел, -
как с мертвым ангелом должны мы говорить
в час запиранья врат?

Маленькие стихи

1.

Ночью вагоны прошли, но что я могла понять,
что разглядеть при мелькнувших огнях, что ушли навсегда?
Ведь догадаться нетрудно: подобные поезда
На полустанках не станут стоять...

2.

Я не в пустыне. Ведь там нет часов,
а здесь - есть. Я боюсь опоздать.
Ветер швыряет мне листья в лицо,
листья летят на мое крыльцо.
Разве здесь - пустота?

Ночь

В небесах колесница и семь звезд.
И на небе,
как и на земле пока еще,

никто никогда не слушал всерьез
ни злодея,
ни праведника,
ни раскаявшегося.

Стихи шестого июня 1967 года

1.

Наша любовь
прекрасна была в сиянии звезд.
Стены наших домов
чернели себе в сиянии звезд.
И лик твой бледнел
серебром тончайшим
в сиянии звезд.
Твои сыновья
этой ночью лежат
на остывшем песке
в сиянии звезд.

2.

Я не слышала,
чтобы столько птиц
кричало с небес.
Я не видела,
чтоб такое мирное небо
обнимало стройных
кипарисов лес.
Я не ведала,
что и после смерти моей,
пусть в руинах, в огнях,
завершится хоть как-то
эта вечность
уже без меня.

3.

Йерусалима гласу
внемлют горожане,
а в переулках -
царство тишины
и бродят кошки с яркими глазами,
и крики их слышны,
но голос эха сразу же задушен,
но голос эха сник,
как исповедь любви
пред тем, кто равнодушен,
и гневен его лик.

О вреде курения

Дождь поутру. Спать. И курить не стоит.
Книг не читать. Странно - весна везде!
Странная все ж весна, и темное утро такое!
Книг не читать. Что за несчастный день!

Что, помогли тебе жалобы? Мертвых своих воскресила?
Боли прошли - в теле, в стихах, в речах?
Как хорошо, что жизнь тебя научила
не досаждать соседу, другу не докучать.

Дождь поутру. Спать. Ночь прошла беспечально.
Ночь миновала - пришли жалобы новой зари.
Утро похоже на ночь. Хорошо. Но душит молчанье.
Как весна тяжела! Сказала ж тебе: не курить!

Остаток жизни

Десять раз,
может быть, двадцать раз
мне сопутствовала удача.
Только кто сказал,
что и в этот раз
мне сопутствовать будет удача?

С моста

И вот стало ясно мне,
что я не нужна никому,
ни тропинки во всей стране
не ведет к крыльцу моему,
и я осознала вполне:
я не нужна никому -

и тогда упало, застлало свет
одиночество и печаль.

Если б плакать могла я - что же,
в одиночестве плачут тоже,
только как мне смеяться, если в ответ
даже эхо будет молчать?

О камнях

Суббота

На том месте, где дерево это растет,
мы вместе мечтали тогда.
На том месте, где дерево это растет,
В те дни бродили стада.

Здесь черные козы бродили в тот вечер,
а нынче здесь дерево - вместо стада,
и в окошке рядом
зажигают субботние свечи.


ДЕТСКИЕ СТИХИ ЛЕИ ГОЛЬДБЕРГ

Песня гиацинту

Ночь настанет, ясный месяц в небесах
к нам заглянет в расцветающий наш сад,
гиацинт там на виду
в нашем маленьком саду,
и увидит его месяц в небесах.

И тогда он обратится к облакам:
не полить ли эту землю вам пока,
ведь растенья воду ждут
в этом маленьком саду,
так напомнит ясный месяц облакам.

Вот и дождик постучал в окно мое,
и цветам моим он песенку поет.
Посылает им в ответ
гиацинт большой привет,
этим каплям, что стучат в окно мое.

И назавтра выйдем в сад и я, и ты,
и увидим эти белые цветы,
гиацинт в саду моем,
вместе мы ему споем,
будем радоваться вместе я и ты.

* * *

Что проделывают лани по ночам?
Затухает свет в огромных их очах,
остывает бег легчайших ланьих ног,
ночь пришла уже - и лани спят давно.

Только кто же охраняет эти сны?
Под охраной наши лани у луны!
Улыбаясь, смотрит с неба вниз она,
шепчет волку, шепчет зайцу: "Тишина!"

Побываем мы с тобой во сне мы у них.
И кого мы повстречаем там? Слоних!
Со слонихами сражаются в лото!
Кто выигрывает там? Понятно, кто!

Только кто же, кто разбудит ланей все ж?
Нет, не слон, не обезьяна и не еж,
и не заяц, и не лев - не царь зверей,
и не кролик, что сидит себе в норе, -
солнца луч их пробуждает на заре!

Вечер рядом с Гиладом

Листвою дерево шуршит,
и ветки шепчутся в тиши,
пришел вечерний тихий час,
и засыпают малыши.

В долину вниз с высоких скал
барашек черный убежал,
и плачет бедная овца -
ведь это сын ее пропал.

Малыш вернется, к ней прильнет
и рядом с мамою заснет,
овца прижмет его к себе
и его имя назовет.

Застыли ветки в темноте,
там Элиягу в высоте,
с горы спускается пророк,
и он заглянет в сны детей.

ГУЗМАЙ

1.

Мой сосед Гузмай
Мой сосед Гузмай для вас
вмиг сплетет любой рассказ.
Сказки, полны похвальбы,
вырастают, как грибы.

Если он собачку встретит,
он вам вечером заметит:

"Встретил я громадных псов,
страшных, ростом со слонов!
Самый главный - я видал -
на полицию напал!"

Если ж кошку повстречает,
так, примерно, замечает:

"Я гулял себе, и вот -
мне навстречу тигр идет!
Вот меня узнал, кивает,
шляпу предо мной снимает.

Тигр громадный и злой
поздоровался со мной!"

Мой сосед Гузмай для вас
вмиг сплетет любой рассказ!

2. Солнце в рюкзаке

Постучал Гузмай в оконце:
"Верь-не верь, но это так:
у меня в квартире солнце
упаковано в рюкзак!

Потому что завтра поезд
увезет меня к друзьям.
Я, конечно, беспокоюсь:
как с погодой будет там?

Отдыхать мы были б рады
так, чтоб на сердце легко:
чтоб без ветра, и без града,
без дождей и облаков!

Потому-то к горизонту
в лодке я вчера уплыл
и садящееся солнце
я оттуда притащил.

А придя домой, нарочно
я его упаковал
в самый белый, самый прочный
и большой материал.

И сейчас я уезжаю
с легким сердцем погостить,
потому что точно знаю:
будет солнце мне светить!"

3. Гузмай-мудрец

Однажды Гузмай сочинил для нас
абсолютно правдивый рассказ:

"Как-то по улице шел я, весь
в задумчивости великой,
и вдруг на меня упала с небес
очень большая книга.

Как я не уберегся! Поверьте, не вру.
Книга сразу во мне прорубила дыру.
Не успел закричать я: "Мама!",
как вошла она внутрь прямо!

Тут же врач из соседнего дома возник.
Он поставил постель, уложил меня вмиг,
и разрезал, зашил меня вмиг он,
но забыл он вытащить книгу!

Эта книга в крови моей растворена,
потому мне и мудрость дана!"

4. Обжора

Сказал мне Гузмай:
"Не шучу я совсем!
Я слопал вчера три десятка гусей,
одного за другим, - говорю же! -
мне перерыв не нужен,
это был просто ужин.

Ах, что за прелесть - блюдо из гуся!
Тарелку ел за тарелкой - клянусь я!
И тридцать готовили мне поваров,
и тридцать тарелки несли со столов...

Но дома, едва я двери захлопнул,
случилась беда: я лопнул!

Однако я тут же позвал докторов.
Живот мне зашили, и вот я здоров!
И жду не дождусь, - могу Вам поведать, -
когда ж подадут обедать!"

5. Выросла яблоня

Начинает Гузмай как бы издалека:
"А скажите-ка, что я держу в руках?
Ну, конечно же, яблоко! Честное слово,
вы спросите, что тут такого?
Но вот как объяснить, если б кто-то спросил,
откуда же яблоко я получил?

Это было вчера, или позавчера.
Я обычное яблоко скушал с утра.
Вдруг - щекотка в желудке!
Совсем не смешно!
Потому что я с яблоком скушал зерно.

Ночью я просыпаюсь от страха, и вот, -
чую: что-то не то! И смотрю на живот,
и зажмурил глаза, и протер я глаза...
Не поверите вы! Чудеса, чудеса!

В животе моем дерево вдруг проросло,
зеленело, ветвилось, потом расцвело,
а потом зарумянились яблок ряды -
это чудное дерево дало плоды!

Это было прекрасно! Ах, я вам не вру!
Как чудесно качались плоды на ветру!

...Красота - красотою, и все же
представьте: лежу я на ложе,
и думаю: как я ступлю на крыльцо,
когда из меня проросло деревцо?

Что делать? Поднялся, нашел я топорик
и яблоню снес под корень!

Ах, сердце разбито! Ах, в сердце печаль!
Мне дерева жаль и плодов его жаль.
И вот посмотрите: в руках моих плод,
свидетельство вам, что Гузмай не врет!"

6. Едет сад

Раз Гузмай собрал всех нас
и повел такой рассказ:
"Я хочу, чтоб вы узнали:
жил я в детстве без печали,
был наш дом совсем не мал,
и в саду он утопал.

Только - вам не догадаться! -
этот сад умел кататься!
Каждый куст в нем был не прост:
на колесах жил и рос!
Если мы переезжали -
ни ростка не оставляли!

Тридцать братьев дружны были,
баловаться не любили,
а тащили за собой
на веревках сад большой!

Вслед неслися голоса:
"Посмотрите! Едет сад!"

В птичьем гнездышке отец
размещался, как птенец,
(я скажу вам, гнезда эти
были больше всех на свете!),
он смеялся и кричал,
на вопросы отвечал:

"Да, сыны мои прекрасны,
я растил их не напрасно,
и теперь я, их отец,
будто в гнездышке птенец!"

В день мы сорок километров
проезжали незаметно.
Знали мы, что наша цель -
посреди пустых земель.

Счастлив садовод отныне:
сад цветет среди пустыни!
"Здесь пески - откуда ж тут
Розы яркие растут?"

Всех мы в гости приглашали
и плодами угощали.
Все благословляли нас!
Вот и кончен мой рассказ."

7. Летающий дом

"Ну и ветер сегодня! Смотри!" -
изумленно Гузмай говорил. -
"Этой ночью еще он возрос
и деревья он в парке унес.

А потом до того разыгрался,
в приоткрытые окна врывался.
А кровать-то моя под окном,
уж не чаял забыться я сном.

Задремал и сразу проснулся.
Вижу - дом мой внезапно раздулся!
Ветер в окна врывался, спеша,
и раздул бедный дом, будто шар!

Задрожал я от страха мгновенно,
лишь увидел я круглые стены,
а когда начал пол закругляться,
то решил я отваги набраться.

Бедный дом мой! Он весь поменялся!
И внезапно с земли он поднялся,
и решил я: скорее, скорей
должен выпрыгнуть я из дверей,

что немедля проделал я ловко,
прихватив из кладовки веревку.
И поскольку я действовал споро,
дом успел привязать я к забору.

И всю ночь у забора сидел,
и стерег, чтобы дом дом не взлетел,
не унесся бы в дальние страны.
И всю ночь был мой дом под охраной.

Ну, а только восток заблистал,
сдулся дом, и обычным он стал.
Посмотри-ка: стоит он спокойно,
да и выглядит, в общем, пристойно."

8. В небесах

"Что ж, - сказал Гузмай, - отлично.
Вот рассказ вам необычный.
Это правда до конца,
до последнего словца!

Как однажды жарким летом
я взлетел за птицей следом,
и не видели меня
ночь и три-четыре дня!

Я затем взлетел за птицей,
чтобы от жары укрыться.
Я-то знал, что там сейчас
попрохладней, чем у нас.

После жаркого Эйлата
так манит небес прохлада!
Дует ветерок в тиши...
Просто - отдых для души!

И, засахарены снегом,
тучи движутся по небу.
Из мороженного тут
горы целые растут!

Там, в мороженном, гулял я
и его же поедал я.
Снег обедом мне служил.
В нем и спал я, в нем и жил.

Но внезапно - что ты скажешь! -
я схватил ужасный кашель.
Лишь тогда, совсем больной,
возвратился я домой."

9. Чудо-птица

Наш Гузмай на сказки скор.
Все их знают с давних пор.
Только он не даст скучать,
не устанет сочинять:

"На суку уселся дрозд
и вперед направил хвост.
Честно! Врать я не люблю!
Он назад направил клюв!

Странной птица та была!
И она яйцо снесла.
Вышел птенчик из яйца.
Посмотрел я на птенца:

Предо мной обычный дрозд:
он назад направил хвост, -
(видите! Гузмай не врет!) -
Клюв направил он вперед.

Только выйдя из яйца,
птичка пела без конца,
беззаботна, весела,
а потом яйцо снесла.

Вышел птенчик из яйца,
посмотрел я на птенца,
вижу - все наоборот!
Он направил хвост вперед! -
(Верьте! Врать я не люблю!) -
Он назад направил клюв!

Только выйдя из яйца,
птичка пела без конца...

И, скажу вам без прикрас,
так случилось сотню раз!

Я могу для вас опять
все с начала рассказать!"

10. В брюхе у акулы

Гузмай сообщил нам:
"Сейчас в самый раз
поведать вам странный, чудесный рассказ!
Когда это было - не помню сейчас.

Пошел я рыбачить в предпраздничный день.
Вдруг вижу - акула мелькнула в воде,
подплыла и смотрит.
Ну, все, быть беде.

И эта акула не долго ждала,
наживку сглотнула и леску взяла,
и удочку стала так сильно тянуть,
что я не успел даже глазом моргнуть -
погасло, исчезло сияние дня,
поскольку акула сглотнула меня!

...Поверьте, что вам не приснится во сне
то, что я увидел в желудке у ней,
поскольку, клянусь вам, что даже я сам
вначале своим не поверил глазам.

Гляжу я направо, налево гляжу
и вижу гостиницу! Я подхожу.
Огромнейший дом, этажей двадцати!
Так что же мне делать? Решаю войти.

Вошел, осмотрелся я: ну и дела!
Картины на стенах, кругом зеркала,
ковры и портьеры, повсюду цветы.
Давно я не видел такой красоты.
И тут же открылося много дверей,
и вышло ко мне очень много людей.
И что ж я услышал?

"Прошел всего месяц
с тех пор, как спокойно стояла на месте
гостиница эта в далеких краях.
Но буря случилась на тех берегах.

Волна все залила и перевернула,
и тут-то из моря явилась акула,
раскрыла огромную пасть широко
и съела гостицу всю целиком!

Однако же, мы приспособились тут,
и создали даже какой-то уют.

У нас никогда не кончается пища,
поскольку акула для нас ее ищет,
глотает нам фрукты, гусиный паштет
и рыбных консервов для нас на обед!"

Вот так я и прожил примерно неделю
В желудке акулы, в подводном отеле.
Но что-то акула там вдруг проглотила,
и нами акулу на берег стошнило.

И то, что сейчас я не умер, а жив, -
вот знак, что в словах моих не было лжи!"

11. Дом Гузмая

Гузмай начинает рассказ свой:
"Ну, что ж.
В огромной столице по имени Ложь
с утра, а точнее, с шести до пяти
на свет я родился и начал расти.

В том городе праздник все ночи подряд,
дома там обычно на крышах стоят,
бульвары по небу плывут сквозь туман,
а центре привольно шумит океан.

Был самым прекрасным на свете наш дом,
и много чудесного видели в нем.

Мы очень любили дремать на качелях
и каждую ночь там стелили постели.

А в ванной нам краны совсем не нужны,
нам воду из хоботов лили слоны.

Верблюд там у двери пристроился спать.
Он был для гостей, как складная кровать.

Глаза у совы были как фонари!
Да, чудный был дом это, что говорить!

Родившись, я сразу вскричал что есть духу:
"Сгоните мне с носа противную муху!"
И мама поднялась, чтоб муху прогнать,
и понял я, что меня любит она.

И к нашему дому явился мудрец,
в глаза мне взглянул и сказал:
"Наконец!
Свершилось!"
Прославлен наш город с тех пор:
родился в нем гений,
Гузмай-фантазер!"




© Netzah.org